В 1964-67 годах трудился научным сотрудником в отделе дореволюционного прошлого Хабаровского краеведческого музея, где познакомился с замечательным человеком - Всеволодом Дмитриевичем Яхонтовым, большим знатоком птиц, природы и человеческой души. Несмотря на большую разницу в возрасте, мы подружились. Из его рассказов очень многое узнал о ГУЛАГе.
Жил Всеволод Дмитриевич по тем временам далековато - на Красной Речке и, чтобы не терять ежедневно много времени на поездки в музей и домой, а отдавать его работе, неделями обитал в небольшом флигеле во дворе музея.
Как-то Всеволод Дмитриевич спросил меня, а знаю ли я о рисунках на Кие, на Чертовом Плесе? Нет? Тогда как-нибудь съездим.
Надо сказать, что Яхонтов еще в 1965 году рассорился с директором и ушел из музея. Человек свободолюбивый, он привык отстаивать свое мнение. Даже годы сталинских лагерей не лишили его этих качеств.
И вот в один из поздних осенних октябрьских дней 1966 года на рейсовом автобусе мы отправились в небольшой поход. Не доезжая Переяславки, сошли с автобуса и пешочком прошли несколько километров вдоль тихой и спокойной Кии. Был один из таких дней, когда трудно понять, что готовит погода. Серое осеннее небо с белесыми облаками предрасполагало к отдыху в тепле. Казалось, оно сморщилось и вот-вот заплачет тяжелыми осенними слезами. В лесу стоял запах палых листьев, шуршавших под ногами. Короткий путь по замшелым ноздреватым глыбам базальта, через жухлую осеннюю траву - и удивительная встреча с каменными личинами и животными. Взору предстали совершенно новые удивительные рисунки! Что-то общее с Сикачи-Аляном и Шереметьево, но и много своего. И как же случилось, что эти петроглифы, находящиеся отнюдь не в глуши, были не известны до сих пор?!
Возвратившись домой и напечатав снимки, я показал их своему учителю в археологии, доценту Хабаровского пединститута Евгению Илларионовичу Тимофееву. Вскоре вместе с ним снова побывали на Кие. По совету Тимофеева написал письмо известному археологу А.П. Окладникову. Описал технику изготовления рисунков и приложил фотографию одной из наиболее ярких личин. Однако где находятся писаницы, не указал. Удивительно быстро получил ответ (в машинописи), в котором среди прочего значилось: «Дорогой Юра! Что это за личина? Я ее не знаю...»
В ответном письме я сообщил, что, когда А.П. будет в Хабаровске, с удовольствием покажу ему писаницы.
А ранней весной события разворачивались как в детективе (1 мая 1967г. я вынужден был уйти из музея). Неожиданно приехали окладниковские ребята. Мы хорошо знали друг друга. На мои вопросы, что собираются делать, отвечали уклончиво. И как-то музейные женщины говорят мне, что ребятки расспрашивают о путях на Кию. Да чего проще-то: спросите у меня, я ведь секрета из этого не делаю! Но нет.
В 1968 году в журнале «Советская археология» появилась статья А.П. Окладникова «К предыстории искусства амурских народов (петроглифы на реках Кие, Уссури)» - об этих не известных науке петроглифах, но не было ни слова о научном сотруднике краеведческого музея, сообщившем великому ученому о неизвестных писаницах. Тогда-то я вспомнил и историю с первооткрывателем Каповой пещеры, учителем биологии Рюминым и профессором О.Н. Бадером. Но там, если где-то Рюмин и упоминался вначале, то потом стал известен только Бадер. Ах, как важно быть первым! Самое-то интересное, что я в первооткрыватели не лез и ни на что не претендовал! Открыл Киинские петроглифы геолог С.П. Воскресенский, который и рассказал о них В.Д. Яхонтову. А он - мне. Так что получается: из людей, как-то близких к археологии, первым там побывал все-таки я.
В 1963 году после окончания Хабаровского пединститута два с небольшим месяца я проработал в Дальневосточной археологической экспедиции у Окладникова. Мои познания в полевой археологии, возможно, произвели какое-то впечатление на него. И Алексей Павлович сказал, что возьмет меня к себе в аспирантуру. Что могло быть более желанным, высочайшим счастьем вплотную заняться любимым делом! И я, как Иванушка-дурачок, ждал чуда. Но чудес не бывает...
Так вот и не попал я в аспирантуру к Окладникову. Возможно, киинские писаницы сыграли мне плохую службу, возможно, этому способствовала и моя дружба с Е.И. Тимофеевым, который, будучи археологом с классическим образованием, неодобрительно относился к некоторым методам работы А.П. Чего и не скрывал. Я же своей дружбой не собирался поступаться, даже во имя сладких бубликов. Более того, впоследствии А.П. препятствовал моему поступлению в аспирантуру во Владивостоке. Так что стать аспирантом я мог еще в 1964, но... Вот и ушли, можно сказать, впустую шесть лет жизни. Осуществить свою мечту я смог только в декабре 1970 года, когда был создан Дальневосточный научный центр, не зависимый от Сибирского отделения АН СССР. Тогда-то и предложил мне поступить в аспирантуру к нему Э.В. Шавкунов. А в июле 1971 года был образован Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока.
Весной 1986 года я поехал на конференцию и обсуждение кандидатской в Новосибирск, где и понял, что защититься там мне не удаст-ся: король умер, но дух его был крепок в учениках (ради справедливости скажу, что в некоторых).
Защитился в 1987 году в МГУ. Вот такой был у меня могущественный «доброжелатель». А всему причиной - киинские писаницы, вернее, упоминание профессором А.А. Формозовым того, что «петроглифы на р. Кие нашел в 1967 году Ю.М. Васильев» (правда, автор ошибся на год). Эти-то несколько слов и явились причиной моей, можно сказать, опалы. Да и я понять не мог, откуда А.А. Формозов взял это? Загадка эта прояснилась позже: об этом ему рассказал Э.В. Шавкунов.
Именно по этой причине в монографии «Петроглифы Нижнего Амура», вышедшей в 1971 году, А.П. Окладников вынужден был упомянуть о моем письме, указывая его точную дату - 8 февраля 1967 года.
Спустя много лет Сергей Глинский сказал мне: «Прости, старик, такая установка была - к тебе не обращаться...» Но и до этого признания я давно все понял: жажда быть первым - хуже наркомании.
Но на Кие я бывал часто. Весной, летом, осенью и зимой. Ощупал все бороздки личин, отснял их во всех ракурсах и при разном освещении. Переехав во Владивосток, долгие годы не был на этих петроглифах. Они не стали моей темой, поселение, которое открыл там, не относилось к сфере моих интересов. Темой моей работы стали средневековые памятники Приамурья.
Несколько лет назад пo просьбе господина Огава, ассистента профессора из университета города Наруто, я привез его на Кию. Увиденное меня ужаснуло. Но более был ошарашен Огава-сан. Человека со слабой психикой наверняка бы хватила кондрашка. Рисунки были в ужасающем состоянии: желобки были протерты до исчезновения «скального загара». Избитые и затертые, ясно видимые на темном фоне скалы, расстрелянные дробью, картечью и пулями, они жалобно смотрели на меня.
Как же так получается, что мы безжалостны не только ко всему живому, но и к немым свидетелям прошлого?!
Хабаровскому краю удивительно повезло на наскальные рисунки, но не на отношение к ним. Как велико желание иного человека «увековечить» свое имя, если не делами, то на заборе, на стене или скале. И если не принять мер по сохранению писаниц Чертова Плеса, то может произойти непоправимое. Через несколько лет обрушится часть скалы с четырьмя рисунками. Конечно, благоустройство центральной улицы краевого центра, вероятно, важнее...
Ю. ВАСИЛЬЕВ, кандидат исторических наук, археолог.
Количество показов: 728