Встреча
Поводом был недавний день рождения. Ему несколько дней назад исполнилось бы шестьдесят. Я шел к нему в гости, прекрасно сознавая, что это игра. Что встретиться невозможно, потому что его уже нет. Но все складывалось, как в мистическом романе.
Сначала я надел его тапочки. Потом мне водрузили на нос его очки для чтения и дали для работы писчую бумагу, тоже из его запасов. А затем хозяйка стала искать кассету, на которой Он был заснят за несколько лет до смерти.
Мы ждали. Видик показывал фрагменты застолий и свадеб, а его все не было. Мы пообедали и выпили рюмочку за помин его души, а он все не появлялся. И вдруг... Он вошел и сел. На ту же самую кухню, на которой сидели мы, и стал неторопливо рассказывать о сложных противоречиях в российском обществе, об эгоизме правящих классов, приведших страну к гражданской бойне в семнадцатом году. Говорил Он тихо. Приходилось прислушиваться, но было интересно.
В довершение мы открыли его рабочую папку, в которой уже три года лежали стопка такой же бумаги и книга архиепископа Луки (профессор Валентин Феликсович Войно-Ясеневский) «Моя жизнь во Христе», над которой Он работал как редактор и о которой Он мне рассказывал во время нашей последней прижизненной встречи. Очевидно, судьба этого ученого, хирурга и православного святого волновала его. Книга была вся покрыта редакторскими пометками. Может, все-таки журнал «Дальний Восток» опубликует ее? Чтобы хотя бы почтить память своего редактора Виктора Сергеевича Шевченко.
Уходил домой с этой книгой, кассетой и фотографиями, и у меня было полное впечатление, что встреча все-таки состоялась.
Теперь уже третий день я перебираю листы своих записей и рву начало за началом. Хочется написать хорошо. Ведь это история любви. История любви к Родине, как всегда, не вполне разделенная, и история любви двух людей друг к другу, проверенная смертью.
Он и Она
Человеку не дано до конца понять смысл собственного существования, как невозможно было бы Анне Карениной или Чичикову понять замысел их авторов. Но все-таки мы - написанные на бумаге образы. И можем догадываться о чем-то, особенно, когда раздумываем о тайнах рождения, любви и смерти. За ними угадывается работа предопределения и гул вечности.
...Все началось с литературы. Она уже слышала о нем. Знала, что в университете Он прослыл гением или сумасшедшим, потому что всерьез занимался творчеством Достоевского. Однажды Она вошла в комнату и увидела на столе папку. На ней было написано: «Достоевский». А в углу мелко - «Шевченко». Очевидно предопределение уже начало свою работу, потому что Она уселась в кресло, чтобы ждать его. При этом Она вытянула свои красивые ноги. У каждого свое оружие. Неожиданно вошел Он и сказал еще более красивым баритоном: «Здравствуйте». Ей показалось, что Она услышала голос с небес, и подобрала ноги...
Потом они встретились в Комсомольске. Он сидел, ждал ее и читал толстенную книгу.
- Что вы читаете? - спросила Она.
- «Махабхарату», - ответил Он.
Она была голодна и предложила пойти в ресторан пообедать. Почему-то Он испугался и стал отказываться, но Она настояла...
Прошло много лет, и Она спросила, почему Он обратил на нее внимание. Оказывается, его поразило то, что Она, в отличие от других женщин, не впала в транс, услышав таинственное в те времена название «Махабхарата», а просто сказала, что хочет есть. Разве это не удивительно?
...Утром они снова встретились в сквере. Она посмотрела на его сухие и красивые руки и вдруг почувствовала: «Это руки нравственного человека». И еще ей подумалось: «Он духопроводен». Она взяла его горячую руку и вдруг совершенно спокойно, без всякой страсти поняла, что вышла бы за этого человека замуж.
Потом была переписка, встречи, и все произошло быстро. Почти так же быстро, как промелькнули несколько десятилетий совместной жизни...
Как-то Он сказал:
- Да, старики мы с тобой. Сколько лет мы прожили вместе?
- Тридцать пять.
- Надо же. Тридцать пять лет, и я ни разу с тобой не соскучился.
- Это комплимент?
- Это огромный комплимент, - ответил Он.
Конечно, это была Любовь... Но почему была?
Отступление о любви и смерти
Много раз мы слышали избитую фразу о том, что любовь сильнее смерти. И привычно считаем ее поэтической гиперболой. А смысл ее конкретен. Связь любящих душ смерть не прерывает. И это может быть опасным. Я знаю людей, сходящих от этого с ума и даже погибших от этого. Сначала Он, потом Она или сначала Она, потом Он. Сколько таких печальных историй можно вспомнить! Происходит это с людьми, сумевшими проделать какую-то сложную внутреннюю работу. Они объявляли свое несогласие со случившимся и пытались согревать жаром своей души черную дыру, могильный камень. Надолго такого человека не хватало.
Люди забывают, что, кроме физической близости, есть духовная близость, и что на вершине любви нет страстей. И расплачиваются здоровьем, а порой и жизнью за свое духовное атеистическое одичание.
Украина
Другой большой любовью Виктора Сергеевича была Украина. Здесь жили его предки крестьяне. Он нежно любил своих украинских родственников и бережно хранил их письма, написанные без всякого знания правил, но полные тепла и любви.
Он прошел пешком всю Украину, считая ее западные области и Карпаты, и всегда носил память о ней в сердце.
Случилось так, что, учась в университете, Он вместе с товарищем попал под КГБ. Повод, по нашим временам, был смехотворный - они выпустили газету на украинском языке. За любовь к своему родному языку их обвиняли в национализме и стали мотать нервы. Как раз подошло время распределения. Виктор Сергеевич прочитал роман Н. Задорнова «Амур-батюшка» и с присущим многим украинцам романтизмом решил отправиться в места, где течет эта великая река. (Не является ли это одной из причин заселения Дальнего Востока преимущественно украинцами?) Так Он оказался в городе Комсомольске-на-Амуре. Какое-то время работал в газете. Очевидно, всерьез эту профессию не принимал. Вот, например, какую историю Он рассказывал о журналистской специфике.
«Огурцы в Комсомольске»
Местный энтузиаст вырастил зимой на одном из секретных комсомольских заводов пару ведер огурцов. Тогда о теплицах на Дальнем Востоке знали в основном понаслышке. Местная газета опубликовала заметку. Она называлась простенько, но по-боевому: «Огурцы в Комсомольске». Краевая газета, вечно озабоченная поиском положительных примеров, перепечатала заметку под тем же названием «Огурцы в Комсомольске». Краевое радио не могло пройти мимо этого отрадного факта и сообщило, что в Комсомольске выращены огурцы! Москва откликнулась и напечатала эту важную новость в газете «Правда»: «Огурцы в Комсомольске». И наконец в Комсомольск нагрянула группа, чтобы заснять эти давно съеденные знаменитые огурцы. Так объективно и оперативно работала наша пресса.
Виктор Сергеевич обладал особым юмором. Он умел так развернуть и соединить факты, что выявлялся весь абсурд тогдашней, в чем-то счастливой жизни.
Призвание
Виктор Сергеевич имел талант к писательству, но пожертвовал им ради редакторской и организаторской работы. Он помогал появлению новых книг и новых писателей. Главными делами его жизни стали издание серий книг по истории освоения Дальнего Востока, издание всего, что было написано Всеволодом Ивановым, включая дневники, издание двухтомника Арсеньева и многие другие выпуски.
Виктор Сергеевич был государственником и хотел участвовать в строительстве России, в утверждении ее дальневосточных рубежей как исконно русских территорий. Для этого он разработал стратегический план на годы вперед. На многих листах были написаны темы будущих книг по истории Дальнего Востока, их главные идеи. Затем он находил авторов, знакомых с материалом, и убеждал их писать для задуманной им серии. В процессе работы он, став широко и глубоко осведомленным историком, помогал автору и стремился удержать его в рамках задуманной концепции. Так появилось несколько десятков серьезных книг, которые и сегодня продолжают жить, на них ссылаются специалисты. В будущем их историческая и политическая ценность будет увеличиваться.
Можно сказать, что он сжег себя, надорвавшись от проделанной неподъемной работы. Он один трудился, как целый коллектив редакторов. Над осуществлением его планов работали множество авторов и все дальневосточные издательства. А сколько сил и нервов было потрачено на преодоление цензурных запретов и рогаток!..
Виктор Сергеевич незадолго до смерти прикоснулся к темным книжным корешкам и сказал уверенно: «Это останется».
Его последняя дневниковая запись трехлетней давности: «Воскресенье. Сегодня ездил на дачу. Немного поработал. Сгребал листву... Как-то ослабел и едва шевелился. И то! 58 уже. Но не в годах дело... Не удается ни отдохнуть, ни поработать. Выдохся. Что делать?»
Обаяние облика
Он был сложным человеком. Порой он был слишком требователен и неуступчив к людям. Он к другим относился как к себе. И только в конце жизни его характер стал несколько мягче.
Его самой большой любовью были книги. Он читал их с карандашом и делал множество закладок. Он был ревнив и не любил давать свои книги в чужие руки. Даже порой покупал сразу две книги. Одну - себе лично. Другую - жене.
То, что он думал, говорил и делал, совпадало.
Его называли человеком монолога. За глаза кто-то из писателей назвал его «книжным шкафом». А он страдал от невозможности найти собеседника. Впрочем, один собеседник был. Всеволод Иванов. «Мадам, вы знаете, что у вашего мужа государственный ум? - спросил Всеволод Никонорович супругу Виктора Сергеевича. - А вы знаете, что в Хабаровске он единственный имеет абстрактное мышление?»
После смерти Иванова Виктор Сергеевич сказал: «Теперь из этого города надо уезжать. Поговорить больше не с кем». Его приглашали в Новосибирск, Ленинград, в Киев, но начатые книги не пустили...
Ему распределили квартиру, а он уступил ее многодетной вдове.
Он за всю жизнь ни разу не проехал на трамвае, не взяв билета.
Если к нему обращался бич или шарамыжник, он выслушивал их столь же уважительно, как и любого человека, и не отказывал.
Когда износилось пальто, он долго не хотел покупать, а потом стеснялся носить дубленку: «Как можно! Ведь народ так плохо живет».
Он считал, что если жив, надо работать, а если заболел, надо умирать. Он ни разу не был у врача. Даже у зубного.
В него влюблялись женщины. Стоило ему поговорить где-нибудь в аэропорту или в поезде, как начинали приходить письма. Как человек чести, он понимал ответственность за поступки и избегал слишком чувственных женщин: «Жизнь - не игра».
У него была мечта написать книгу об Арсеньеве:
- Вот выйду на пенсию и займусь своим.
- А на что мы будем жить? - спросила его жена.
- Ты же знаешь. Мне ничего не надо. Кирзовые сапоги. Чистые стены. И чтобы не проникали посторонние звуки.
Когда испортились в конце шестидесятых годов отношения с Китаем, власти взялись уничтожать памятники китайской культуры в краеведческом музее. Академик Окладников решил воспользоваться этим и забрал черепаху со стелой на спине, достопримечательность Хабаровска. Шевченко написал письмо-обоснование А.К. Черному, где доказывал, что черепаха не китайская. «Путешественницу» развернули под самым Новосибирском и вновь поставили на место. Правда, с отломанным задом. «А все-таки ее вернули, матушку», - говаривал потом Виктор Сергеевич.
А какой он был мастер-редактор! Если бы не он, я бы так и думал, что редактирование - это что-то вроде парикмахерской: раз-два, щелк-щелк, и... уши на полу. Нет! Он бережно подходил к слову. Любил его. Понимал, что стричь и ковырять не надо. Достаточно прикоснуться, все и преобразуется. Я лично считаю его своим литературным папой. Спасибо ему за все.
Количество показов: 706