Пройдет несколько дней, и мы окажемся в новом столетии и тысячелетии. В детстве я думал, что не доживу до этой круглой даты. Зачем? Ведь я уже буду глубоким стариком - мне будет больше пятидесяти! Зачем жить, утратив юношескую привлекательность и свежесть чувств? Вот такие у меня были настроения. Почему-то я хорошо запомнил свое тогдашнее категорическое нежелание стариться.
Но оказалось, что жизнь совсем не такая, какой она кажется в детстве. Она не просто идет сначала вверх, затем вниз, в яму, прикрытую бугорком с цветочками. Оказывается, утрачивая, мы приобретаем. Понемногу начинает рушиться тело, и одновременно начинает просыпаться душа. В результате жить становится интересно.
И еще! Выясняется, что наше внутреннее «я», наш внутренний образ не способны стариться вообще! В этом есть что-то печальное, особенно для женщин, которые больше связывают себя со своей внешностью. Одна дама мне призналась: «Я чувствую себя девчонкой, несправедливо заключенной в этот морщинистый скафандр. Я не согласна с этим!» Ну что тут скажешь... Жизнь не только прекрасна. Она быстротечна. И раз уж мы не можем сделать себе новый фасад, надо заняться устройством внутренних помещений.
Талантливый мальчик Вася
Естественно, мне захотелось встретиться и поговорить с человеком, прожившим много-много лет и знающим уходящий век в лицо. Василий Григорьевич Зуенко...
Он родился 20 декабря 1919 года в селе Ковалевка под Киевом. Все его предки были многодетными крестьянами. Никто из них не проявлял тяги к творчеству. Но маленькому Васе было дано призвание. Вначале его творческий импульс проявился в технической области. В те далекие годы ходили по рынкам люди с ящиками. У ящика было красное окошечко и линза с крышкой. В ящике - две ванночки с проявителем и закрепителем да стопка фотобумаги. Еще к ящику был приделан черный рукав. Вот и весь простой в своей гениальности «полароид» начала века - «Кому фото! Подходи! Сейчас вылетит птичка!». Короче, Вася нашел где-то линзу и сделал себе фотоаппарат, вполне рабочий.
Второе увлечение было не столь безопасным. Вася делал оружие. У него был целый арсенал луков, стрел и пистолетов. Пистолеты он отливал из олова и стрелял дробью и мелкокалиберными патронами. «Я помню, что все мальчишки моего детства тоже мастерили себе «жиганы», самострелы и всякие взрывающиеся устройства из консервных банок и бутылок. Как-то я сам получил в лоб консервной банкой, начиненной карбидом. А мой сосед по парте Толик заплатил за свою любовь к пиротехнике глазом и пятью пальцами...»
Для второклассника Васи Зуенко его увлечение обернулось характерной для тех лет расплатой. Тогда было счастливое время для подлецов. Чтобы свести счеты, стереть с лица земли человека, достаточно было обыкновенного листка бумаги в клеточку. Доносы поощрялись и были повсеместным увлечением. Как-то Вася, придя из школы, обнаружил свой арсенал на столе, рядом сидели отец и милиционеры. Отца забрали. Утром Вася понес отцу в тюрьму завтрак. Увидев отца за решеткой, он многое пережил. К вечеру отец вернулся домой и впервые показал своему талантливому сыну второе предназначение ремня.
Рисование
«Когда я был маленький, - вспоминает Василий Григорьевич, - меня никуда не пускали. Берегли. Я был один в семье. Вокруг жили многодетные, а дети тогда болели разными инфекциями, и детская смертность была обычным делом. Конечно, меня тянуло к сверстникам... И к книгам. Помню, какое впечатление на меня произвели картинки в них! Обыкновенная линия и - все живое!»
В 1927 году в Ковалевку на картошку привезли студентов из Киева. Они учились на художников. Поэтому много рисовали, выпускали стенгазеты и все такое... Вася с восторгом и замирающим сердцем наблюдал, как из-под карандаша появлялся новый нарисованный мир, и спросил студента: «Как это сделать, чтобы все было так красиво?» - «Там, где потемнее, сильней дави карандашом, и все». Профессиональный совет упал на благодатную почву. К концу студенческой картофельной страды Вася уже лихо раскрашивал заголовки. И вообще стал своим. Его любили и подкармливали - время было голодное.
Слава местного значения
Судьба Василия была предрешена окончательно. После «разоружения» он активно взялся рисовать. Портреты с натуры почему-то восторгов у зрителей не вызывали. Зато срисовывать фотографии оказалось делом очень прибыльным. За это добрые люди несли хлеб, крупу. «Я ж рисовал так, из любви к этому делу», - отказывался он от платы. Плату отдавали матери так, чтобы художник не видел.
Потом Вася нарисовал маслом цветы на стекле, и грянула слава! Каждый житель Ковалевки хотел иметь у себя в хате такую красоту. Счастливые хозяева сами вставляли вечные букеты из ромашек, пионов и васильков в рамки. Слава Богу, натура пышно цвела в мамином огороде.
Но это было еще не все! В 1931 году Вася взял кисть и разрисовал акварельными красками сельский клуб. По одной из стен скакал усатый Чапаев с шашкой наголо, на другой уютно расселись в кресла вожди, товарищи Сталин и Ворошилов. Они беседовали о чем-то важном и всемирно-революционном. И стали Василия приглашать из села в село делать такие же росписи. Чтобы по всем стенам скакал на своем лихом коне незабвенный красный командир товарищ Чапаев и чтобы в каждом кабинете заседали вожди. Васина слава достигла районного масштаба.
Крах
В 1933 году арестовали отца. Он был рабочим на железной дороге и попал в арестные списки. Целью этих плановых арестов был обыкновенный геноцид - одна из примет уходящего века. Так и погиб Васин папа в далеком Казахстане. Семью, «вражье семя», выгнали из дома, и скиталась мама с сыном по чужим углам. Для большей революционной бдительности Васю исключили из школы. Рисование кончилось, потому что начался большой голод. На станциях охраняемые амбары ломились от зерна. Его отправляли за границу в обмен на станки и трубы - индустриализация! А люди... Люди были не нужны. (Как-то перекликаются эти события с сегодняшними днями.)
От голода умерли все соседи. Мужчины умирали первыми, потом - дети, а женщины тянули дольше. Смерть подступала к ним снизу, с ног. Они распухали и начинали сочиться. Так и бродили эти призраки на своих страшных ногах... Потом их подбирала телега, и на кладбище прямо с нее тела швыряли в общую яму.
«Я это сам видел, - говорит Василий Григорьевич дрогнувшим голосом. - Этот век был временем не только колоссальных убийств, но и колоссальной лжи, похожей на мороку. Нам приказывали верить, что скоро будет рай на земле». И верили. И я верил. И Василий Григорьевич верил и даже, став парторгом, призывал других верить. Что было, то было. Такое было «веселое» время.
А выжил Василий и мать свою спас благодаря своему рыбацкому умению. Плел сети и добывал зимой из-подо льда гольянов.
Учеба - война - творчество
Из Луганского художественного училища Зуенко выгнали как сына «врага народа». Став умнее, он скрыл свое происхождение и отправился доучиваться в Днепропетровск. В сороковом году взяли в армию, а точнее, на войну. Войны шли одна за другой. Сначала с Румынией за Северную Буковину. Потом с Польшей за Западную Украину и Западную Белоруссию. Потом финская. Потом большая война с немцами и их союзниками. Следом - с Японией. Поскольку Василий Григорьевич был зенитчиком, то запомнились ему эти войны тем, что спать приходилось всегда в одежде, готовым к отражению воздушной атаки в любую минуту. И когда бои закончились, капитан Зуенко впервые за многие годы разделся и выспался по-человечески.
В Хабаровске открылась военная газета «На страже Родины». Капитану Зуенко приказали сдать батарею и приступить к художественной работе в редакции. Потом началась работа в Хабаровском книжном издательстве, где им было оформлено около семидесяти книг дальневосточных писателей. Анатолий Вахов, Павел Халов, Всеволод Иванов, Степан Смоляков, Николай Наволочкин, Александр Грачев... Многие из них стали друзьями художника.
Жизнь его становилась цветной. Зуенко понемногу возвращался в живопись, что давалось нелегко, длительный перерыв давал о себе знать. «Сначала я стал вводить цвета в графику, потом осмелел и взялся за свое любимое дело».
В графике Василий Григорьевич сделал немало. Он был в свое время основоположником офорта на Дальнем Востоке. Его работы на творческих дачах проходили первыми номерами. Его заметили и после всесоюзной выставки пригласили в Москву. Там было награждение в Кремле, банкет. Художников после банкета милиции было запрещено трогать. Вот тогда-то и состоялась его встреча с Нани Брегвадзе и ансамблем «Ореро».
«Сулико»
Василий Григорьевич возвращался с того банкета вместе с приморским живописцем Иваном Рыбачуком. Иван был полон радостных пьянящих чувств и так размахивал руками, что зацепился рукавом пиджака за столб, вырвав большой клок: «Вася, зайдем в ресторан!». Ресторан был уже закрыт, но в нем сидели посетители. Как оказалось, ансамбль «Ореро» отдыхал после концерта. Иван смело вошел в зал, а Василий приготовился ловить коллегу, когда того будут выбрасывать из дверей. Время шло, а Иван все не вылетал. Вместо него вышел Вахтанг Кикабидзе: «Ты Вася? Идем, Ваня уже поет».
Иван Рыбачук действительно пел, придерживая рукой порванный рукав. И пел он прекрасно! Подали белого вина. «Ваш друг хорошо поет! - сказала Василию сидящая рядом Нани Брегвадзе. - Но почему он все время держится за локоть?». Василий объяснил. Нани, порывшись в сумочке, подошла к Ивану: «Можно за вами поухаживать?». Иван тут же вытянул вперед руки и губы. «Это потом, - засмеялась Нани и пришпилила его рукав булавкой, - теперь можете свободно петь».
А потом Вахтанг сказал: «Тихо! Мы сейчас гостям-художникам сделаем подарок!». Артисты сидели молча, глядя перед собой. И вдруг, нарастая, возникла песня. Они пели «Сулико». Очевидно, это был один из самых счастливых дней в жизни Василия Зуенко.
Время счастливых художников
Было художественное братство. Хабаровским художникам ничего не стоило собраться, заказать городской автобус и отправиться в гости к коллегам во Владивосток. Там были встречи с посещением мастерских, работа и выезды на природу. А потом владивостокцы могли приехать с ответным визитом. Художники имели свои творческие дачи, на которых можно было жить сколько угодно, наблюдать восходы и закаты, ловить рыбу, бить комаров, думать о смысле жизни и рисовать. Художники много ездили по Дальнему Востоку. Писали этюды, собирали материал для будущих работ.
Василий Григорьевич вспоминает время, которое он провел в нейтральных водах Охотского и Японского морей на сайровой путине: «Ночной лов! Врубается мощный свет - рыба подходит! Вдруг свет гаснет, остается гореть только один красный фонарь. Рыба просто липнет к нему. И ее поднимают... Зрелище потрясающее! Я это рисовал. Кстати, у меня не было морской болезни».
Заслуженный художник Александр Гуриков считает Василия Григорьевича своим крестным отцом в технике офорта: «Великолепный технарь! Он травил железо в купоросе и, чтобы не потерять зубы, укладывал доску рабочей стороной вниз. Травление шло вслепую, как обжиг в керамике. Какой опыт и интуиция, чтобы угадать и получить то, что требуется!».
Александр Викторович смеется и вспоминает: «Как-то меня, совсем молодого художника, Василий Зуенко и Иван Петухов, наши старейшие и уважаемые мастера, пригласили в кафе «Даурия». Я был очень польщен этим приглашением. И от радости, чтобы выразить старикам свои чувства, встал перед ними на голову. В буквальном смысле. А тут наряд милиции заходит: «В чем дело? Кто такие?». Василий Григорьевич протягивает документы и отвечает спокойно: «Мы - фронтовики, отдыхаем после работы». - «А это кто на голове стоит?» - «Это наш солдат. Учим стоять его на голове, чтобы потом крепко стоял на ногах». А если серьезно, то я благодарен ему, цельному и интеллигентному человеку, за все то, что он дал мне в начале пути».
Борьба
Его зовут, и он идет к дверям, старый художник. Ему тяжело. Годы берут свое, и это видно по походке. Но каждый день он у своего мольберта. С утра до вечера. У него совсем плохо со зрением, и он готовит какие-то особые инструменты, позволяющие работать почти на ощупь. Они помогают наносить фактуры, которые рассчитаны на восприятие зрителей. Сам Василий Григорьевич только догадывается, как они выглядят. Это борьба со временем за смысл существования носит героический характер.
Недавно у художника Василия Григорьевича Зуенко и его супруги Надежды Петровны был общий праздник, потому что родились они в один день. Правда, он на пять лет постарше. Дай Бог им здоровья, сил и вдохновения в новом тысячелетии!
Количество показов: 613