Художник Александр Лепетухин написал о моем друге кратко и точно: «Андрей Ичинчаевич Бельды запомнился мне тихим, добрым, улыбчивым человеком. Его скромность и интеллигентность многими воспринимались как возможность вести себя по-хамски. Обычно он сидел в кабинете истории искусства и тихо перелистывал книги, рассматривал репродукции, был забавен и беззлобен. Но было в нем что-то глубоко печальное. И жила в нем мудрость его народа».
Законченный образ! Так случилось, что мы (он - первый нанайский художник-профессионал, я - первый писатель-романист) почти всю жизнь прожили рядом. Познакомились еще в школе. А в 1949 году, оказавшись в Ленинграде, я снова встретил Андрея Бельды, который учился в здешнем художественном училище. Жил, однако, в общежитии студентов-педагогов. Шесть лет я прожил в Ленинграде, и все шесть лет жил с Андреем в одном общежитии.
Мне казалось, что за эти годы я хорошо его узнал и даже написал очерк «Художник из села Дондон». Все мои рукописи, заготовки, наброски хранились в одной большой красной папке, она лежала под моей подушкой.
- Я прочитал твой очерк, - однажды сказал Андрей.
- Откуда узнал, что очерк о тебе?
- Догадался.
- Ну и как?
Андрей промолчал. Очерк я отослал в Хабаровск. Его опубликовала «Тихоокеанская звезда». Я был просто счастлив!
Спустя некоторое время, я вновь оказался в Ленинграде. Засел в архиве Института мировой этнографии: я уже начал готовиться к своей трилогии «Амур широкий» и требовалась масса материалов. С Андреем я встречался каждый день. Он был весел, рассказывал анекдоты из нанайской жизни на родном языке.
- Откуда берешь эти анекдоты? - смеялся я.
- Плохо без вас, вспоминаю все: плохое, хорошее...
- С кем говоришь по-нанайски?
- С самим собой, - засмеялся он печально.
Однажды он заявил:
- Ты написал обо мне очерк, но ничего обо мне не знаешь.
- Как не знаю? Мы столько жили рядом, говорили обо всем, и ты сам мне все рассказывал!
- Но ты не знаешь, что я убил человека. Своего лучшего друга.
Оказывается, у Андрея был друг, его ровесник, единственный мальчик в большой семье. Мальчики в таких нанайских семьях - самые главные, самые обожаемые люди. И вот однажды Андрей и его друг взяли чье-то ружье, стали играть. Друг заглянул в ствол, сказал: «Черно». Андрей засмеялся: «Сейчас увидишь свет!» И нажал на спусковой крючок. Так он стал убийцей. Невольно, случайно, по мальчишескому недомыслию.
Никто из охотников, однако, не считал его убийцей, все обвиняли только хозяина ружья: он один виноват, он держал ружье заряженным. Только отец Андрея считал, что его сын виноват: убил единственного будущего кормильца, и, значит, он сам, тоже единственный, должен умереть. Ичинча был хорошим охотником. Сестры прятали любимого братика, перевозили его из одного стойбища в другое.
- А сейчас отец убивает меня письменно, - сказал Андрей. - Он пишет мне, что я не сын ему, негодяй, что специально прячусь в Ленинграде, не хочу возвращаться домой. Он пишет такие письма даже в хабаровские крайкомы партии и комсомола. Очень мучает меня эта история...
Возвратившись домой, я засел за повесть «Пустое ружье». Она издавалась многотысячными тиражами несколько раз, но навряд ли читатели догадываются, что ее герой не вымышленное лицо, а первый нанайский художник-профессионал Андрей Бельды.
В 1960 году мы с женой поехали в Дом творчества писателей в Гаграх. Ехали через Москву и Ленинград. А чего не шикануть, когда в Ленинграде меня ждал гонорар за повесть «Чайки собираются над морем»? Встретили мы и Андрея. Он получил диплом Академии художеств. Пригласил нас в свою мастерскую, показал дипломную работу. Полотно было большое, мне оно показалось просто прекрасным.
Договорились: следующим летом едем по Амуру путешествовать. В начале лета я гостил в Джуене. Получаю телеграмму от Андрея: «Едим или не едим?» Я даже рассмеялся. Ну и грамотей!
В путешествии по Амуру я обратил внимание на то, что Андрей не сделал ни одной зарисовки, я даже не знаю, были ли у него карандаши и бумага.
Нижние Халбы - конец нашего путешествия. Здесь хозяин - наш однокашник Владимир Иванович Дигор, директор школы-интерната.
- Смотрите: вот растет моя смена, - показал он на маленького сына-карапуза. - Будущий охотник. Что он сделал, рассказать? Взял мое ружье, встал в дверях, направил на нас, поднять не может, но нажал на крючок. Дед сидел на сундуке, так пуля между его ногами прошла...
Владимир Иванович смотрел весело, мне было грустно, Андрей побелел.
Он много работал, но картины не показывал. Когда я спрашивал, как дела в институте, всегда отвечал так: «Ничего, ребята талантливые».
Однажды он сказал: «Я написал твой портрет».
Я хотел было спросить, как это написал меня без меня, но промолчал.
- Можешь посмотреть в краевой научной библиотеке.
Я сходил, посмотрел и ахнул: я сидел за пишущей машинкой! А ведь Андрей знал, что я не уважаю пишущие машинки, не признаю их и не научился печатать. Зачем же он посадил меня за машинку?
Вообще, за этим портретом стояла какая-то тайна. Никто не покупал работы Андрея, а тут краевая библиотека моментально приобретает только что законченный портрет. Не рука ли этого моего соседа, друга, шахматного «противника», тогдашнего директора «научки» Михаила Масюка? Может, он заказал мой портрет Андрею?
Мы с Андреем по-прежнему часто встречались, ездили по селам, выпивали. Когда его обижали, то он говорил человеку: «Тебя будут знать, пока ты живешь, а я буду жить, пока не истлеют мои картины». Теперь все его картины хранятся в Троицком.
Скончался он скоропостижно. Похоронили его в Найхине.
Я не поехал на похороны. Отказываюсь провожать своих кровных друзей в последний путь. Не знаю, почему.
Григорий ХОДЖЕР.
Количество показов: 701