Слово «идеалист» мудрый толкователь В.И. Даль понимал так же, как и мы сегодня. Идеалист по Далю - «умствователь, кто увлекается несбыточными на деле выдумками; мечтатель, мнитель».
Но что нам сегодня Даль? Мы живем в весьма практичном и жестком мире, хотя все же пытаемся отыскать хотя бы внутри себя потерянные идеалы. Далеко не всем они нужны и важны, большинство обходится без них. Но есть люди, пытающиеся найти и утвердить свои идеалы - в жизни, в искусстве, в личностных и даже общественных отношениях. Порой они кажутся нам странными и чудаковатыми, потому что многим из нас непонятны. Та самая загадочная русская душа, видимо. Таковым, к примеру, многие считают хабаровского художника Николая Павловича Долбилкина. Его жизненные и творческие убеждения, «умствования» о целях искусства раздражают многих его коллег по творческому союзу. Такому человеку в принципе живется сложно: вынужденно выходя из собственного мироощущения, он сталкивается с иными, неприемлемыми устремлениями и миропониманием.
Признаюсь, не один раз мне доводилось говорить с Николаем Павловичем, и почти всегда у меня возникало такое же неприятие (или непонимание) некоторых его идей, взглядов, привязанностей, весьма стойких, неуступчивых - на ту же живопись, на его «русскую идею», сверхпатриотизм, некую божественную избранность художника и т. п. Но, понимая впоследствии свою неудовлетворенность такими «результатами» этих разговоров, я все же напросился еще на одну встречу. Она состоялась, была продолжительной и, как всегда, спорной. Уходя из мастерской художника, ощущал прежнее свое неудовлетворение и некоторую досаду: все шло и в этот раз по тому кругу, в который меня всегда вовлекал Николай Павлович и который мне казался постоянно неизменным и стойким, не очень ясным. А потом пришло это единственное слово - ключ к чужому миру, и все стало на место...
- Николай Павлович, в изобразительное искусство вы пришли прямо с войны. Не она ли «виновата» в том, что с вами в жизни случилось? Стрелял, убивал, все кончилось - стал художником... Начался поиск чего-то гармоничного?
- На войну я попал двадцатилетним. Вернулся, конечно, другим человеком, хотя уходил на нее уже сформировавшимся. И война стала моей академией жизни. Но до этого была жизнь в Беловодье (это рудный Алтай), работа на комбинате и, конечно, детство...
- Все мы родом из него. Что у вас в нем было особенным?
- Семья. Отец - из старообрядцев, мама - очень верующая православная, до двенадцати лет она меня водила в церковь, пока ту не разрушили.
- И сегодня вы - человек верующий?
- Да, можно так говорить. Хотя в церковь не хожу, у меня нет на это времени, нет возможности. И потом мое творчество - это своеобразная религия, где я ищу человеческую душу. Грешно? Но разве виноват художник в этом? Была бы у меня своя усадьба, построил бы там дворовую церковь, приглашал бы священника, причащался бы, молился. Но наше общество равнодушно к художнику, он им не востребован. Я ведь давно должен был стать состоятельным человеком, но моя страна, мой народ меня не защитили, более того, выбросили на помойку. Да я там, по сути дела, всегда и обитал, при всех наших властях, режимах. Террор окружающей среды я отражаю на своем крохотном островке в одиночку, и меня, может быть, потому еще и замечают, что я от своего не отступаю и тем заметен другим.
- Для творческого проявления человека в детстве должен быть какой-то толчок, импульс или озарение, приводящее его в этот мир?
- Был у меня редких качеств учитель - художник Франц Феликсович Иванчук, разжалованный и сосланный большевиками в наше Беловодье. Я учился в его студии до войны. Это был человек с душой живописца, и он-то стал моим «толчком». А война потом все закрепила, расставила по местам. Я на фронт добровольно пошел, мог бы бронь получить, добывать полиметаллы в тылу, но захотел увидеть мир.
- Ну, увидели этот страшный мир войны. Что он вам открыл?
- Приоткрыл человека, русского солдата. Да, было море крови, горы трупов, неизмеримые страдания, когда стирается грань между жизнью и смертью. И множество лиц, человеческих типов. Наблюдая мужество, простоту русского солдата, а на войне человек раскрывается в полной своей природе таким, какой он есть, здесь нельзя солгать, я стал осознавать свою любовь к России, ее значение в мире (а оно несомненно), я полюбил русского человека, его душевность, и передо мной открывалась шкала ценностей, с этим связанная. Тут многое заложено: не только любование, но и сострадание этому человеку, ощущение уже тогда начавшегося распада национального сознания под воздействием «классовой» идеологии.
- О «русской идее» сегодня говорят много: вы, как я понимаю, ее сторонник и в некотором роде - теоретик. Что, по-вашему, она собой представляет?
- Сжато я бы сформулировал так: это любовь, выраженная через веру, православие. Наша сегодняшняя драма в том, что наша власть долго была антинародной, ей выгодно было, к примеру, делить Россию по территориальному признаку, чтобы легче было управлять. Федерация была придумана еще Ильичем и укреплялась его последователями. Но это была ложная идея, что сегодня очевидно, межнациональные конфликты - это результат. Есть у нас государствообразующий народ - это русские. Они обустраивают страну и за все в ней отвечают, автономия может быть только в культуре, обычаях, религии, образе жизни - без географической территориальной привязанности.
- Но вот Россия уже поделена на семь округов, своеобразных генерал-губернаторств. Как вы к этому относитесь?
- Нормально. Дело в том, кто их возглавил. Прежде чем делить, надо бы упразднить республики, но побоялись.
- Не утверждаю, но, по слухам, вы как будто член ЛДПР. Жириновский как политик вам близок?
- Ну, во-первых, художник, каждый творец не должен состоять ни в какой партии. Я не был ни комсомольцем, ни коммунистом и в ЛДПР не состою. Художник свободен, но у меня, как и у вас, у других есть право симпатизировать каким-то партиям, общественным движениям. В ЛДПР я вижу зерно в обустройстве России, я читал труды В. Жириновского, что-то в них разделяю. Политик он разумный, а то, как ведет себя публично - другая сторона его образа. Нам необходимо возвращаться к русской государственности, надо относиться к русскому народу как к государствообразующему. Тогда государство будет стабильным.
- И тогда все у нас образуется? Но мы ведь такая страна, многонациональная, история у нас была непростая, сказал бы даже - драматическая, если не трагическая. Трудно оказалось уживаться очень многим народам всем вместе - уж очень они разные.
- Потому и нужна скрепляющая все русская идея...
- Мне кажется, Николай Павлович, мы впадаем в некое противоречие. С одной стороны - художник свободен, с другой - он некоторым образом идеологизирован, политизирован.
- Мне ничего такого не видится. Как гражданин, я человек общественный и соприкасаюсь или даже участвую в происходящем. А вот как художник - я индивидуалист, у меня свое, особое восприятие окружающего мира и его отражение, чем и могу быть интересен публике или наоборот. Картины пишутся не для «знатоков» искусства, не для коллег-художников, а для публики. Творчество художника не должно нравиться повально всем, да и не может быть такого, только какая-то часть зрителей способна принять то, чем художник живет, что выражает в своем творчестве.
- Но ведь меру популярности определяет все же степень талантливости того же творца. Давайте поговорим об интересе публики к вашему творчеству. В начале своей творческой биографии вы достаточно громко проявили себя как художник-монументалист. Ваши мозаичные панно появились вначале в Комсомольске, затем - в Хабаровске. Давайте посмотрим на это «уличное» искусство с высоты прожитых лет. Вы сегодня не разочарованы тем, что оставили на фасадах многих домов в разных городах?
- Монументально-декоративное искусство органично связано с градостроительством. При власти КПСС все это пространство у нас было забито плакатами и панно с фразами из «Блокнота агитатора». Позволялось делать отдельные привязки к архитектурным сооружениям в соответствии с их функциональным назначением в материалах, соответствующих облику архитектуры. Решение ансамбля удавалось крайне редко.
- Вам не удавалось? Вот, к примеру, странное сооружение - символ на стене Хабаровского ЦНТИ по улице Пушкина. О чем он?
- Я обязан был найти образ, созвучный функции этого учреждения, вместилища научно-технической информации. То, что вы видите, - это мое представление, пластический символ информации, ее многоканальность. Мозаичное панно на физкультурном вузе - классическая поза спортсмена, с нее начинается любое гимнастическое упражнение.
- А почему на здании Дворца культуры профсоюзов на вашей мозаике изображена семья?
- Семья - это ячейка общества, а профсоюзы ассоциируются с социальной защитой этой ячейки.
- То есть это были некие идеи-символы, которые вы, как художник-монументалист, воплощали в обществе. Начинали в Комсомольске, дело это было нелегким, у вас жизнь складывалась конфликтно с тогдашней властью. На два своих мозаичных триптиха в клубе судостроителей вы отдали пять лет. Считалось даже, что работу эту выполняет не художник, а рабочий-бетонщик, зачисленный в трестовский штат. Хотелось властям иметь панно «числом поболее, ценою подешевле». Скажите, вам тогда мешали воплотить свои намерения, которые вы хотели выразить в триптихах?
- Конечно. То была шумная защита диплома, и в институте, где я учился, не просто так оказалось утвердить. А в городе юности панно не знали даже как воспринимать. И мне пришлось ехать в Москву, в ЦК партии, испрашивать там «добро». Уговорил...
- На продольных стенах огромного фойе клубного учреждения вы создали две мозаики - «Молодость и борьба» и «Труд и дружба». Закончили вы их, кажется, в 1962 году. Тогда они впечатляли почти всех, кто их видел. Триптихи разные - в одном цикле у вас присутствует скорбь и даже смерть («молодогвардейцы»). Что дало повод тогдашнему секретарю горкома партии упрекнуть вас: «Вы изображаете смерть, а у нас есть постановление, что отмечать необходимо только дни рождения исторических личностей, а не смерти». Укоряли вас и за то, что не было на лицах героев мозаики ни одной улыбки. А как сегодня вы понимаете то, на что потратили пять лет жизни?
- Ровным счетом ничего не изменилось, и я ни от чего не отказываюсь. Мое становление художника происходило под знаком абсолютной веры в свое восприятие окружающего мира, понимание его колорита и пластики, уходящее в вековые традиции моего народа. Я рано понял, что художниками не становятся, а рождаются. Сегодня, с высоты прожитых лет, считаю, что я передал в тех мозаиках жертвенность народа в той самой ненужной ему борьбе за ту же советскую жизнь или власть, обобщил ее как национальную драму ХХ века. Страдание - это атрибут русской истории, в мозаиках все это приобрело звучание реквиема...
- Хорошо, это ваше право: себя судить или не судить. Все же, замечу, вы - человек цельный в искусстве. Ваша станковая живопись приобрела (или продолжает) явные приметы монументализма, в ней обнаруживается лаконизм, выпуклая мощь, обобщения, возвышенная риторика. Вы давно и долго пишете портреты, напоминаете мне античного Диогена, который ходил среди белого дня по Афинам с горящим фонарем, подносил его к лицам прохожих и на их вопрошания отвечал: ищу человека!
- В человеке ищу божественное, мистическое начало, ранимость его души. Написанные в разное время портреты всегда отражали магическое свойство души русского человека, охваченного священным огнем добра или повреждения его души злом. Вот, смотрите, здесь стоят портреты двух известных хабаровских художников. На одном - Валя Степанов, он пришел ко мне за месяц до своей смерти и попросил зарисовать его. Интуитивно я ощутил, что этот человек оказался у обрыва жизни. На его облике лежал отпечаток жертвенности. Таким он и остался на портрете. Другого художника написал очень давно, он об этом даже не знает: здесь он молод, красив, но душа его тронута злом - приглядитесь к портрету, в нем есть что-то дьявольское. Человеческая душа - это бесконечное мигание, переменчивость ее состояний, и эта сумма помогает создать нечто целое в том же портрете.
- Много ли у вас автопортретов, почему вы пишете себя? Некоторые из них мне кажутся несимпатичными...
- Человек сам себе тоже должен быть интересен, а самопознание многое в нас пробуждает. Несколько десятков автопортретов написаны мной в разные периоды жизни, они, как правило, совпадают и соответствуют тем или иным переменам, происходившим в психологическом климате общества. Так что я писал не просто самого себя. Когда я переехал в Хабаровск, вскоре написал вот этот автопортрет, который я назвал «Криком отчаяния». Вообще портрет, конечно, - не внешний облик, а духовная, психологическая суть человека, его судьба. И психологию, состояние времени можно выразить через портрет, создавая острохарактерный и типичный образ - течение жизни отражается в нашей психике. Может быть, мои святоотеческие портреты (Сергий Радонежский, Александр Невский, Андрей Рублев) - это собирательный образ или идеал, символ русского народа. Я воспитан на фундаменте православной культуры, жизнь человека представляется мне наполненной трагизмом, преодолением мирской греховности. Мало пользы человеку, если он приобрел весь мир и повредил свою душу. Все люди, и русские в особенности, носят в своих душах миф об утраченном золотом веке, имеют неистребимую жажду его возврата. Ожидание чуда нам очень свойственно, художнику тоже, и эта наивность, может быть, и есть наша мудрость.
- Как вы относитесь к современному изобразительному искусству?
- И не только к сегодняшнему отношусь так: во всех наших музеях, галереях может быть лишь один процент работ наделен божественным даром творца, имеющего образное мышление и освоившего полноту изобразительных средств. Остальные заблуждаются - они просто захотели стать художниками. Сегодня в России, и не только в ней, в культуре царит эклектика, потоки массовой продукции приобретают значение ремесла. У нас нет массового потребителя того же изобразительного искусства, который был бы наделен визуальной культурой. В наше с вами время, Александр Григорьевич, сама наша «либеральная интеллигенция» презирает не только культуру своего народа, но и страну в целом, имеет одну мечту: иметь деньги и власть.
- А вам удалось избежать всего, о чем вы только говорили?
- Я органично живу в этом мире, вижу его цельным и красочным, может, потому и отражаю его мажорными средствами. Не разделяю художников по жанрам - этот живописец, тот график... Важна задача, цель, которую ставит перед собой творец, а не способ ее выражения - цель определит средства.
- Может быть, коллеги не воспринимают вас потому, что не разделяют ваших творческих убеждений, идеалов: люди все разные, одни принципы исповедать не могут, не хотят. У вас есть единомышленники?
- Их очень мало... Под конец скажу стихами А.С. Пушкина: «Поэт, не дорожи любовью народной, ее пустых похвал пройдет минутный шум, ты оставайся тверд... ты царь, живи один, дорогою свободною иди, куда ведет тебя свободный ум...»
Эти строки А.С. адресовал «черни», а на самом деле придворной аристократии, презиравшей свою национальную культуру...
Человечество всегда стремилось к идеалу и никогда его не достигало. Но всегда были люди, пытавшиеся жить в гармонии с тем миром, который они создали в самих себе.
Александр ЧЕРНЯВСКИЙ.
Количество показов: 527