Тридцать с лишним лет прошло со дня гибели Гагарина, но до сих пор никто точно не знает, что погубило первого космонавта планеты. Ближе всех к разгадке подошел его непосредственный начальник - генерал-майор авиации Николай Федорович Кузнецов. В ту пору он был начальником Центра подготовки космонавтов, полковник Гагарин - его заместителем, они каждый день встречались на работе и хорошо знали друг друга, изучили и сильные стороны, и слабые...
Последняя встреча на земле
Кузнецов был последним, кто видел космонавта номер один живым на земле.
А все началось с того, что американцы решили снять фильм «Советы в космосе», где по сценарию были запланированы полеты на боевых реактивных машинах двух первых советских космонавтов Юрия Гагарина и Германа Титова. Титов как летчик был сильнее Гагарина - он, готовясь к будущему пилотированию космического «челнока» «Буран», прошел полную программу подготовки летчика-испытателя второго класса и налетал довольно большое количество часов. Гагарин же после окончания училища лишь два года пробыл в части и сделаться настоящим летчиком-истребителем просто не успел. Для того, чтобы стать настоящим асом и чувствовать себя в небе так же уверенно, как и на земле, надо было налетать не менее тысячи часов. У Гагарина этого времени не было. Особенно после полета в космос. Хотя на кителе у него и красовался знак летчика-истребителя первого класса: это звание ему автоматически присвоили вместе с другими почетными званиями.
Человек, который командовал отрядом космонавтов, весьма суровый генерал-полковник, обо всем этом знал и, будучи прекрасно осведомленным о том, что Гагарин в одиночку не сумеет безукоризненно совершить взлет и посадку на боевом самолете - особенно под взглядами кинокамер, ведь обязательно где-нибудь произойдет сбой, а то и больше, чем просто сбой, - все-таки дал «добро» и на съемку, и на показательный полет.
15 ноября 1967 года в Домодедово - съемки производились там - перегнали два самолета МИГ-21. Одна машина была боевой, другая - учебной, для полетов с инструктором, так называемая «спарка». День выдался погожий, сквозь папиросную наволочь облаков просвечивало слабое осеннее солнце - для съемок погода лучше не надо. Кинокамеры уставились своими зрачками на самолеты. Герман Титов, который хорошо знал, чем пахнет кабина боевого самолета, когда тот идет в небо, и чем отличается «взлетный» запах от того, когда МИГ возвращается на землю, забрался в кабину и через несколько минут пошел на взлет. Свою часть «киносценария» он выполнил безукоризненно, на пять, а вот Гагарин чувствовал себя неуверенно. Принял доклад от техника - он слушал доклад, опустив голову, будто был в чем-то виновен, потом по лесенке поднялся наверх и занял вторую кабину, которая считается инструкторской; первую же кабину занял летчик первого класса Александр Справцев, командир звена МИГов.
То, что самолет взлетел с двумя пилотами, вызвало у гостей недоумение. Ведь Гагарин - летчик первого класса. А раз у него первый класс, то он должен летать, как птица. Что-то здесь было не то, и дотошные американцы стали приставать с расспросами к нескольким летным чинам, что в тот момент находились в Домодедово.
Когда «спарка» приземлилась, они плотным кольцом окружили Гагарина. Но Гагарин на вопросы отвечать не стал, раздвинул руками кольцо интервьюеров. Сел в машину и уехал домой.
На следующий день он пришел к Кузнецову - какой-то незнакомый, с жесткой горькой складкой, залегшей около рта. Как сейчас помнит Кузнецов, Гагарин произнес следующее:
- Товарищ командир, кому нужна была эта авантюра с полетами? Хотели миру показать, что Гагарин сам, без няньки не летает? Я - ваш заместитель по летно-космической подготовке и должен летать не хуже остальных! Поэтому прошу возбудить официальное ходатайство перед командованием, чтобы прекратили мои бесчисленные поездки по стране и за границу. Прошу планировать меня на полеты вместе со всеми. А подлетывать от случая к случаю, как вчера, не хочу. Не намерен больше позориться!
Кузнецову все было понятно: Гагарин - человек не то чтобы с характером, способным свернуть горы, он просто смотрит на себя со стороны и прекрасно понимает, что такое хорошо и что такое плохо, он уязвлен. В будущем такого быть больше не должно... Кузнецов решил поддержать космонавта.
Полк, в котором он тренировался, был высококлассным, у многих офицеров имелись документы летчиков-испытателей, это - особая инженерная подготовка, сотни, тысячи часов сложнейших полетов, это многие сутки, недели, это месяцы, проведенные в воздухе. Сам командир полка А.С. Серегин был Героем Советского Союза, пилотом первого класса, заслуженным военным летчиком СССР. В конце марта Гагарин был официально представлен Серегину «для проверки и допуска к самостоятельным полетам на МИГ-17».
Среда 27 марта 1968 года была расписана у Гагарина с утра до вечера. В этот день ему надлежало трижды подняться в воздух. Первый вылет - на «спарке» вместе с командиром полка. Он должен был выполнить обязательную пилотажную программу, без которой летчиков самостоятельно в воздух не выпускают. Гагарин был озабочен: жена Валя у него лежала в больнице, в Кунцеве, по дороге он заехал к ней, потом вместе с генералом Кузнецовым отправился в Чкаловскую, на аэродром. В части, когда прибыли, он пошел «по кругу» - вначале к врачу, на обязательный медицинский осмотр, потом к заместителю командира полка на уточнение плана полетов, потом к инженеру - проверить «готовность технической части» к полету, затем - к синоптику... В конце концов Гагарин уже сидел в кабине «спарки», а Серегин пока еще не мог освободиться, да и начальник Чкаловского гарнизона не давал разрешения на вылет - в воздухе проходили испытания транспортного самолета, и эти испытания затягивались. Наконец появился Серегин. Приветственно взмахнул рукой...
В 10 часов 19 минут утра их машина поднялась в воздух. До гибели Серегина и Гагарина оставалось девятнадцать минут.
Примерно через пять минут Гагарин доложил руководителю полетов:
- 625-й зону занял. Высота - четыре!
- Выполняйте задание, 625-й! - приказал руководитель полетов.
Всего на выполнение комплекса фигур простого пилотажа Гагарину требовалось не менее двадцати минут. Может быть, даже больше: двадцать три - двадцать пять минут... Но уже через пять минут Гагарин доложил на землю:
- Задание в зоне закончил!
Такое быстрое выполнение задания должно было насторожить руководителя полетов, но он отнесся к «уплотнению времени» спокойно: в кабине «спарки» находился командир полка, а командир имеет право менять задание на ходу, не докладывая об этом на землю, поэтому руководитель полетов ни о чем спрашивать не стал.
А в 10 часов 30 минут машина, в которой находились Гагарин и Серегин - двухместный УТИ МИГ-15, - врезалась в землю. Именно на отметке 10 часов 30 минут застыли стрелки ручных часов космонавта. Точнее, их отпечаток, поскольку самих часов уже не было.
О чем рассказали записи спасателя
В записях одного из спасателей было зафиксировано, что двигатель и все системы самолета до удара о землю работали нормально. Это же, кстати, впоследствии подтвердила и экспертиза. И еще один интересный вывод был сделан технической экспертизой: фюзеляж самолета находился на поверхности земли, не был «углублен», а это означало - летчик боролся до последней минуты, он пытался все-таки посадить самолет. Замки фонарей и катапульты также были целы и находились на месте.
Что же произошло? Было и есть много версий на этот счет. От самых нелепых и оскорбительных, вроде того, что Гагарин и Серегин перед вылетом хватили по стакану водки и лишь затем залезли в МИГ, до невероятных, фантастических: Гагарина, как первого космонавта планеты Земля, украли инопланетяне для своих космических опытов. И версия столкновения с метеорологическим зондом - кстати, в результате поиска в том районе было найдено около восьмидесяти воздушных метеошаров диаметром от восьми до шестнадцати метров с передатчиками весом до килограмма, но даты запуска зондов не совпадали с датой катастрофы. И версия столкновения самолета с птицей. И версия террористического акта. И версия грубой ошибки, допущенной во время пилотирования... Но все эти версии (как и другие) после проверок отпали.
Поиски доказательств - вещдоков, говоря милицейским языком, - продолжались до 15 мая 1968 года. И ни одного аргумента в пользу той или иной версии.
У Николая Федоровича Кузнецова есть на этот счет своя точка зрения. Он считает, что все дело - в здоровье летчиков, в частности Серегина. В последнее время командир полка жаловался на сердце. Хотя внешний вид его, осунувшееся серое лицо свидетельствовали еще и о том, что у него отказывает не только сердце - отказывает желудок. Несколько раз после обеда Серегина рвало, хотя в летной столовой готовили много лучше, чем в любом московском ресторане. Дело дошло до того, что Серегин даже побоялся идти на очередную медицинскую комиссию и стал поговаривать о том, что ему пора списываться с неба на землю.
У Гагарина же проблем со здоровьем не было, он находился под постоянным наблюдением медиков Центра подготовки космонавтов, а также специалистов научно-исследовательского авиагоспиталя.
Перед вылетом Серегин немного перенервничал - у него были на то свои причины, - но полета не отменил, думал, что все в конце концов пройдет, как это бывало уже много раз, но ведь подобные «авось» проходят только до поры до времени. На войне он был летчиком-штурмовиком, часто летал в море взрывов, в адском грохоте, в валах сплошного огня, а эти полеты - не для слабонервных. Фронт, война, погибшие товарищи, грохочущие огненные вспышки не отпускали его до самого последнего дня... В воздухе Серегину сделалось плохо, и он, судя по всему, расстегнул привязные ремни и ремни парашюта, чтобы вдохнуть побольше воздуха. Но легче ему не стало, и он в кабине потерял сознание.
Гагарин, естественно, поддерживал с ним связь по внутреннему переговорному устройству и, когда Серегин перестал отвечать, понял: дело неладное. С командиром полка что-то произошло.
И тогда он сообщил на землю, что задание выполнил, и попросил разрешения на выход из зоны. Руководитель полетов разрешил. Гагарин же ни слова не сказал ему о состоянии Серегина, он просто решил сберечь честь командира, он не мог, не хотел, не имел права подвести Серегина. Он вообще не мог заложить товарища. Иначе бы он не был Гагариным. Он знал, произнеси он хотя бы одно слово, этот случай строго разбирали бы на земле...
Конечно же, Гагарин мог катапультироваться и спастись, и никто никогда бы ни единым словом не упрекнул его в этом, но не из тех людей был первый космонавт, он не был приучен бросать товарища в беде. Он предпочел бороться за жизнь свою собственную и жизнь Серегина, а когда шансов на спасение не стало ни одного, погибнуть вместе с ним. Потому что, даже если бы ему никто ничего не сказал в лицо, в глаза, все равно бы у кого-нибудь в голове обязательно ворочалась бы грязная мыслишка.
...И осталась нам на память бессмертная, какая-то ликующая, очень обаятельная гагаринская улыбка, вызывающая в душе не только чувство света, но и утраты, досады, печали: а ведь это все мы не уберегли Гагарина, а ведь это все мы виноваты в его гибели...
P.S. Когда материал уже готовился к печати, мы с глубоким прискорбием узнали, что генерал Николай КУЗНЕЦОВ скончался.
Валерий ПОВОЛЯЕВ. («Слово»).
Количество показов: 651