Учитель русского языка и литературы Нина Евгеньевна Медянская 50 лет посвятила работе в школе. Глядя на нее - добрую, открытую улыбчивую, даже сложно представить, что на ее глазах произошло одно из самых чудовищных преступлений в истории человечества.

Месть сироты

- На Дальний Восток я приехала после окончания педагогического училища, - рассказывает Нина Евгеньевна. - Нас четверых из 60 выпускников отправили сюда, потому что мы были сироты - все равно куда ехать. До этого я с отличием закончила семилетку в селе Кириллово в Ярославской области.
Там находился очень успешный по довоенным меркам колхоз, который даже смог собственными силами построить новую двухэтажную школу. В ней с 1942 года располагался детский дом, учились же мы в здании старой. Грызть науку приходилось голодными и замерзшими.
В здании зимой было очень холодно, ведь топить-то нечем. Понятно, голодали. Хотя все поля летом и засевались рожью, пшеницей, картофелем, горохом, все это по осени собиралось и отправлялось на фронт. А мы могли только подбирать остатки после того, как собрали урожай.
Это ближе к концу войны нам стали по два кусочка хлеба давать, да и качеством он стал получше. А 1942-й и 1943-й были страшными: не хлеб, а одна шелуха от овсяных зерен. При этом мы еще и трудились: полы мыли, по столовой дежурили, носили воду, а летом ворошили сено и работали на полях.
Обувь была плохая, а весной и вовсе нечего было наодеть на ноги: валенки уже не поносишь, а колош нет. Мы просили девчонок постарше отнести нас до столовой на кукорках… А летом ботинки выдавали, но у большинства забирали в хорошую погоду, чтобы не рвали лишний раз.
А у меня к тому же ноги слабые были и болели от ревматизма. Спасибо школьной медсестре - вылечила! Она просила нарубать ей еловых веток и заливала их кипятком. Когда все остынет, садила туда меня - так и вылечила, других лекарств не было.
А еще мы все хотели найти родственников, старшие нам в этом помогали. Одна девочка в итоге нашла сестру, другая - двух ушедших на фронт братьев. А меня, оказывается, и не теряла тетя Мария - мамина сестра. Одна из воспитателей, как выяснилось, была знакома с ней.
Как-то она ко мне подошла и говорит: «Тетя Маруся присылает тебе письма, я ей отвечаю вместо тебя. Но ты уже взрослая - писать умеешь, теперь давай сама, садись и пиши». Потом воспитательница мне показала, как сворачивать конверт в треугольник и подписывать полевую почту: тетя на фронте медсестрой была.
День Победы помню как сейчас - это был очень солнечный день. Мы собирались в школу, как вдруг по радио заиграла музыка, и диктор произнес известную всем речь. Мы книжки и сумки кидали вверх, кричали «ура», плакали, а потом пошли на занятия - уроки никто не отменял.
Учителя у нас были хорошие, особенно педагога по математике мы любили. Я от алгебры просто без ума была: задачи, как орешки, щелкала. А вот русский язык не очень давался, хотя читала хорошо. Мне тетя посылочки слала, а там - Пушкин, Лермонтов… Так я и стала увлекаться стихами.
Кстати, потом уже в Хабаровске я познакомилась с известной дальневосточной поэтессой Людмилой Миланич. Как-то мы ее даже пригласили к нам в школу. У нее есть целый цикл стихотворений о войне, одно из них словно про нас написано. Вот послушайте:

В классе очень холодно,
На перо дышу,
Опускаю голову
И пишу, пишу.
Первое склонение -
Женский род на «а»,
Сразу, без сомнения,
Вывожу - «война».
Что всего существенней
Нынче для страны?
В падеже родительном:
Нет - чего? - «войны».
А за словом воющим -
Мама умерла…
И далекий бой еще,
Чтобы я жила.
Шлю «войне» проклятия,
Помню лишь «войну»…
Может, для примера мне
Выбрать «тишину»?
Но «войною» меряем
Нынче жизнь и смерть,
Получу «отлично» я -
Это тоже месть…
Еще я хорошо помню учительницу немецкого. Она была переводчицей на фронте, пленных помогала допрашивать, а как война занчилась, устроилась в школу. Никто не хотел учить этот язык (о чем я пожалела в училище): мы их ненавидели, ведь нас всех вывезли из блокадного Ленинграда.

Побег из ада

- Когда родители умерли, тетя Мария забрала меня к себе в госпиталь, она устроилась туда на работу еще до начала блокады, а потом уже отвела в детский дом, - продолжает Нина Евгеньевна. - Это была большая многоэтажка, где жили много таких же сирот, как я, а также ребята, чьи родители ушли на фронт или работали на заводах.
Целый день мы просто лежали в кроватях и ждали, пока позовут кормить. Хлеб нам, как и всем, выдавали по весам - 200 граммов. А если кусочек был легче, то и «довесок» - еще маленький щипок. Мы все старались взять с довеском (так казалось больше) и побыстрее съесть, пока мальчишки не отобрали.
В бомбоубежище нас не водили. Налеты мы пережидали, накрывшись с головой одеялом, до самого отбоя воздушной тревоги. Однажды раздался взрыв, все вокруг затрясло, затрещало от огня - и в комнату повалил едкий дым. Забежали воспитатели и стали нас выводить через черный вход.
Когда оказались на улице, то увидели, что половины огромного дома просто больше не существовало. Все, кто жил в той его части, разумеется, погибли. Не дожидаясь конца бомбежки, нас куда-то повели. Мы не знали, что будет дальше, казалось, что это конец, но страна нас не бросила.
Нас привели в другое здание, одноэтажное, деревянное, с большими окнами. Там было теплее. Впервые за два месяца нас помыли. Сняли грязное, вшивое белье и надели чистое. Тогда мы увидели, что солнце светит, что весна скоро. Легче стало, надежда появилась, что нам удастся выжить.
Тех из нас, кто мог стоять на ногах, решили вывезти по озеру. А кто совсем ослаб - тех оставили в Ленинграде. Я не знаю, как сложилась их судьба. Мне повезло, я попала в первую группу. Повезли в середине марта, когда солнце уже вовсю грело. Лед таял, колеса едва ли не до половины были в воде.
Мы поехали ночью, было страшно, дорога постоянно обстреливалась артиллерией, а самолеты на бреющем полете пытались расстрелять в упор. Не щадили никого - грузовики, санитарные машины, наши автобусы… Один из них утонул вместе со всеми детьми и воспитателями.
Нас стали пересаживать в теплушки железнодорожного эшелона. Кроме соломы ничего внутри не было. Ехали чуть ли не месяц: по железной дороге тоже велись обстрелы. Машинистам приходилось катить поезд назад, а потом ждать, пока рельсы восстановят. Когда мы достигали крупной станции, нам давали еду.
Помню, суп принесли в Вологде, он так вкусно пах, большой кусок белого хлеба и немного сыра. Я думала: сейчас все съем и хорошо наемся, но воспитатели ходили по вагонам и говорили, что надо съесть немного супа - и все, иначе умрешь от заворота кишок. Пришлось вкусняшки оставить на потом.

Над нами мессеры кружили…

Так вкусно я не ела со своего дня рождения 28 августа 1941 года, мне тогда семь лет исполнилось. Война уже началась, но запас продуктов с мирного времени еще хранился в буфете, и мама готовила праздничный ужин, отец был дома… А уже через 10 дней он ушел, и больше я его никогда не видела.
С 8 сентября на улицах города стало безлюдно, трамваи застыли. Начались непрекращающиеся обстрелы и бомбежки. Фашисты узнали, где находятся Бадаевские склады с запасом продовольствия, и уничтожили. Они пылали целую неделю, дым окутал почти весь город.
Мы жили далеко, но чувствовали запах гари и видели в ночном небе отблески пожаров. Начался голод. Некоторые соседи потом ходили на эти склады и копали землю - она была пропитана сахаром, посыпана горевшей мукой и консервами. Потом как-то процеживали и пили сладкую воду.
Нас спасало и то, что я еще до войны была слабенькой по здоровью. Маме рекомендовали давать мне побольше фруктов, в частности бананов, и молочных продуктов. Родители завели козу. Мы ее до последнего кормили - ходили за травой, ветками, но зимой пришлось зарезать.
Каждую ночь были налеты и не по одному разу. Мы прятались в бомбоубежище и ждали сигнала отбоя. Сидеть было тяжело: скамейки неудобные, вокруг темно, сыро и холодно. Спать хотелось, но от тряски и взрывов уснуть было невозможно. И так изо дня в день - к этому человек не привыкнет никогда.
Еды никакой не было, все с мирного времени оказалось съедено еще к концу лета. Воду мы не черпали в реке. Пользовались снегом. Его в тот год было много, и никто не убирал. Приносили его и топили в кастрюльке на буржуйке, в которой жгли книги - у нас была большая библиотека, а дрова были в дефиците.
Хлеб получали по карточкам, но в середине декабря мы остались и без них. В очереди приходилось стоять и ночами. Мама оставляла меня дома, а сама шла к пункту выдачи. Однажды, подойдя к продавцу, карточек она не нашла. То ли выронила, а может, и залез кто в карман. Восстановить их было нельзя.
Таким образом, вторая половина месяца для нас была очень трудной. Иногда к нам из госпиталя приходила тетя Мария. Она приносила что-нибудь из своего пайка. Но этого было ничтожно мало, тем более, что мама все отдавала мне, хотя, конечно, и не сознавалась.
Когда наступило 31 декабря, она уже не вставала несколько дней. Пришла тетя, принесла с собой почти булку хлеба, военным давали больше еды, чем нам, и несколько полешек дров, затопив большую печь. Она пыталась спасти маму до последнего, хотела сделать ей внутривенную инъекцию глюкозы.
В потемках она поставила пузырек мимо стола, и тот разбился. Мама была очень истощена, не могла говорить, а изо рта шла пена. К утру ее не стало. Отец тоже умер от голода прямо на заводе, работал в три смены, спал там же, не было сил ходить - кормили плохо. Они принесли себя в жертву, чтобы я могла жить…

Записал Евгений ИВАШКИН.
Фото автора.