Газета без авторов, их писем в редакцию мертва, безжизненна - читательские письма приносят на ее страницы подлинную жизнь, боль и переживания народа. За долгие годы проживания в «Тихоокеанской звезде» через мои руки прошли тысячи таких писем.
Те, кто жил неподалеку от редакции, приносили их сами. Среди таких была и Анна Евстафьевна Пономарёва, женщина весьма примечательная.
По субботам газета выпускала страничку, где печаталась всякая всячина - от стихов, новелл до исторических материалов. В ней была и небольшая рубрика «Советы Алены» с подсказками, пригодными во многих случаях жизни.
Так вот, Анна Евстафьевна была большим знатоком в делах хозяйственных и активно сотрудничала с нашей газетой. К тому же оказалось, что и человеком она была незаурядным, нелегкой и даже тяжелой судьбы.
Сибирь,
раскулачивание,
Дальний Восток
- Коренной дальневосточницей я назвать себя не могу, - рассказывала мне Пономарёва. - Мои корни остались в Сибири - в селе Саргатском в 200 километрах к северу от Омска. Мои предки приехали в Сибирь при царствовании императрицы Екатерины II.
Основанием села считается 1764 год. Переселенцами из западных областей России были неграмотные крестьяне. Кто они и откуда - передавалось ими из уст в уста. Так, по линии моего отца Евстафия Матвеевича я знаю, что большая семья его прадеда жила в деревне в районе Пскова.
Переселенцы привезли в Сибирь свои традиции, свой уклад жизни. Например, в нашем селе (это я уже помню) в домах полы были деревянные, крыши покрыты тесом. В избе - русская печь, полати, а в горнице печь-голландка.
Я родилась в 1924 году, а спустя пять лет произошло событие, изменившее судьбу не только нашей семьи, но и многих других семей. Началось уничтожение кулачества как класса…
Год 1929-й. В числе раскулаченных - и наша семья. Обоз из десятка подвод готов к отправке: слезы, крики детей, оставляемых у родственников, мольбы не забывать их…
Моя бабушка, Екатерина Тимофеевна, зашла во двор, низко кланяясь на все четыре стороны: прощалась со всем, что было дорого. Последний поклон оборвал ее пятьдесят четвертый год жизни. Обоз ушел.
Нашу семью оставили для похорон с условием, что на пристани, где партия переселенцев будет ждать пароход, мы догоним их. После похорон отцу выдали справку: семья из семи человек следует на Агне-Афанасьевский прииск (это от Хабаровска вниз по Амуру).
Подводу никто не дал, вдогонку пошли пешком. Вещей разрешалось взять самую малость, только то, что могли взрослые члены семьи унести в узлах или мешках. Мама заранее сшила из материи два чехла: один поменьше, другой - пошире и подлиннее. Эти чехлы, набитые сухой травой и мхом, служили нам подушкой и матрацем, и в товарном поезде, и потом на прииске.
Нас высадили в Облучье. Милиция, куда обратился мой отец, направила нашу семью на Сутарский прииск в 30 километрах от Облучья, где уже были спецпереселенцы - без документов, без права переписки и без права выезда. Так, не думая, не гадая, мы попали на Сутару.
Жилья не было. Временно поселились в фанзе у корейцев (их поселок был недалеко от прииска). К осени построили два барака, каждый разделили на две половины, чтобы больше было углов, а в каждом углу нары на всю семью - из 6-7 человек. С каждой стороны барака прорубили по два окна, но стекол к зиме не привезли, и оконные проемы заделали наглухо.
Ни радио, ни электричества, ни газет не было. Барак отапливался печкой-буржуйкой. На ней все по очереди готовили щи и кипятили большой чайник. Печку топили круглосуточно. В каждом углу горела свеча, вокруг которой ютилась вся семья.
Отца посадили, дед умер
- Жизнь нашей семьи на прииске не заладилась, - продолжала свой рассказ Анна Евстафьевна. - Заболел дедушка Матвей Егорович: он потерял рассудок, и его пришлось привязывать к нарам, чтобы не убегал. Караулить некому, все выходили на работу. Осудили отца «за контрреволюцию» (он работал плотником), увезли неизвестно куда.
Умер дедушка, его похоронили недалеко от барака. Мама очень боялась за старшего 17-летнего сына Александра, которого определили в почтальоны, и он один через тайгу ходил пешком в Облучье и обратно раз в неделю за письмами и газетами для начальника прииска. Однажды он не вернулся домой, никто и искать не стал.
На прииск прибывали все новые и новые переселенцы, жилья не хватало, и нас выселили из барака в чей-то сарайчик. Мама понимала, что в сарайчике мы не перезимуем, и решила покинуть прииск.
Сначала сумела уговорить корейцев, которые время от времени тайно ходили ночью в Облучье, чтобы продать там выращенные самими овощи, пойманную рыбу или добытого в тайге зверя, а взамен купить продукты и спирт, и они взяли нас, детей, с собой.
Шли цепочкой, один за другим, тропой через перевал сопки. Впереди двое мужчин, потом женщина, держа за руку шестилетнего Ивана, потом я с 14-летним Георгием, а за нами опять двое мужчин.
На проселочную дорогу вышли, когда начало светать. Здесь корейцы простились с нами, сказав, что теперь не страшно, прииск далеко, дорога одна, мы не заблудимся и дойдем до станции самостоятельно. С трудом к ночи мы добрались до Облучья, преодолев тридцать километров пути.
В некоторых домах уже спали, но в крайней от дороги избе еще горел свет. Мы постучали, нас пустили и оставили ночевать. Утром, узнав нашу историю, хозяева согласились взять нас к себе на квартиру с условием, что я буду нянчить их ребенка, а Георгия они устроят на работу.
А в начале октября, без документов, с теми же корейцами, мама пришла к нам, они же помогли ей принести кое-что из наших вещей.
Мама устроилась работать уборщицей на вокзале, сказав, что ехали в Хабаровск, в дороге украли документы и деньги, вот она и осталась одна с детьми, а мужа давно нет.
Однажды неожиданно на перроне вокзала мама встретила Шуру, пропавшего год назад. Он рассказал, как спасся от медведя, но с того дня стал бояться тайги. Жил он в общежитии, работал помощником кондуктора на товарном поезде. Сослуживцы помогли ему узнать, куда отправили нашего отца: наш папа отбывал срок в окрестностях Хабаровска.
Второй брат, Георгий, устроился учеником санитара в банно-прачечном поезде, который работал на линии Сковородино - Хабаровск. В поезде он не только работал, но и жил.
Достигнув совершеннолетия, Георгий стал санитаром по санобработке вещей вербованных, которых в те годы много ехало на восток. В санпоезде брат проработал до 1938 года. Мама вместе с Шурой решила за осень и зиму заработать денег на билеты, чтобы весной 1933 года семья могла уехать в Хабаровск.
Шел март. Зима выдалась морозной и очень снежной. Был обычный день, и я случайно услышала, как Шура тихо говорил маме, что лагерь заключенных находится на Батуевской ветке.
Когда мама и Шура ушли на работу, мы выполнили ежедневное задание - запасти дровишек для печки, и решили пойти поискать нашего папу. Никому ничего не сказав, отправились в путь. Спрашивать решили подальше от нашего барака.
Нам удалось узнать, что Батуевская ветка где-то около железнодорожного вокзала. С большим трудом, по нечищеным, заснеженным улицам, мы добрались до вокзала. Теперь мы спрашивали, где лагерь заключенных.
Там, где сейчас большой торговый центр, раньше находился лагерь, обнесенный со всех сторон колючей проволокой в несколько рядов. По углам ограды - сторожевые вышки, а еще были ворота и проходная будка с милиционером. На территории лагеря - несколько бараков, один из бараков поодаль от остальных, но ближе к ограждению - столовая и кухня. Людей на территории не было.
Мы стояли, переминаясь с ноги на ногу, ждали, у кого бы спросить. Из дверей кухни вышел парень, вылил помои с очистками. Заметив нас, поинтересовался:
- Чего вам надо?
- Мы пришли к папе.
- А кто ваш отец?
- Евстафий Пономарев.
- Ладно, поспрошаю…
И ушел, а мы остались ждать. Мы думали, он пошел спрашивать, а он ушел работать. Мы мерзли, но ждали. Из окна кухни нас было видно. Вышел большой дяденька в белом колпаке и в белой одежде. Махнул нам рукой в сторону проходной будки. Мы подбежали.
Из будки вышел милиционер, передал нам сверток и сказал: «Быстро тикайте». Мы выбежали на ближайшую улицу, приткнулись к забору и развернули сверток: два кусочка серого хлеба, намазанные маслом!!! Не успели опомниться от такого гостинца, как хлеб съели. Ведь в стране была карточная система, и детям выдавали хлеба 400 граммов на день. Всегда хотелось пайку съесть за один раз.
Мама убирала кабинет
Блюхера
- На том месте, где сейчас центральный рынок, находилась барахолка (толчок). Летом жарко, пить хочется, а нечего и негде, - вспоминала Пономарёва. - Раньше на улицах были водокачки, где продавали талоны на воду, по которым воду и отпускали. Подашь в окошечко талон, а тетенька, обслуживающая водокачку, открывает кран, и тебе на улице в ведро течет вода.
Вблизи барахолки водокачка находилась только на Станционной улице. Мы брали на двоих одно ведро на 8 литров, ковшик и алюминиевую кружку. Шли на толчок и кричали: «Кому воды холодной, воды водопроводной! Кружка воды - две копейки!»
Ковшиком я черпала воду, обмывала кружку, а потом наливала пить. С первого же дня торговля пошла бойко. Кончалась вода, мы мчались к водокачке обратно. Особенно хорошо шла торговля в воскресенье: народу много, воды не хватало. Мы так быстро бегали взад-вперед, что забывали о еде и только вечером, еле плетясь домой, вспоминали о шаньге в кармане.
Из вырученных денег на себя мы не тратили ни копейки, все отдавали маме. Наша ежедневная торговля шла два месяца - май и июнь, а потом мы торговали только по воскресеньям.
А дело было так: когда мама получила грамоту как ударница производства, то ее перевели убирать кабинет Блюхера. Помощником у него был генерал Новиков, он предложил маме по совместительству работу у них в доме (жили они на территории штаба фронта). Приходя домой, мама рассказывала, удивляясь: для чего им такая большая квартира из пяти комнат, когда их всего трое?
Как-то я увязалась за мамой, пообещав помогать в уборке. И познакомилась с их дочерью - Лизой. Мы подружились, и я стала приходить ежедневно - играть с ней. Мы вместе обедали, а после гуляли в садике во дворе штаба.
В августе генерал Новиков позвал меня с Лизой в машину, и мы поехали записываться в школу. Школа находилась на углу улиц Калинина и Серышева в одноэтажном деревянном доме. Это была начальная школа для детей высшего командного состава, так называемых ромбистов. Еще там учились дети гражданских начальников, приравненных к ромбистам.
В сентябре 1935 года наша школа влилась в среднюю школу № 2, которая к этому времени была построена на Комсомольской улице и предназначалась для всех детей по месту жительства.
У папы оставались последние месяцы до конца срока отбывания наказания, когда от него пришло письмо. Он советовал маме за это время подыскать для него любую работу с жильем.
Поисками занялся Шура и нашел. Это был частный деревянный дом на каменном фундаменте с верандой и полуподвалом. Раньше хозяева жили в верхней части дома, а внизу была кухня и жилье для прислуги. Теперь этот дом купил радиокомитет для солистов - певцов и музыкантов, которые приезжали из Москвы, Ленинграда и других городов и в Хабаровске работали по договору 2-3 года. Вот этому-то дому и требовались дворник и истопник-уборщица.
Грозовой
1937-й…
- Мама уволилась из штаба и поступила истопником-уборщиком, а пока на дворе было лето, выполняла обязанности дворника и уборщицы, - продолжала Анна Евстафьевна. - Семье разрешили занять нижнюю часть дома, состоящую из кухни и комнаты. К зиме вернулся папа и стал работать дворником. Шура закончил курсы счетоводов, его приняли в управление железной дороги.
Из Саргатского пришло известие - арестовали маминых братьев. В колхозе случился падеж скота, стали искать «врагов» и нашли братьев Фадеевых. Неграмотные дядя Ваня и дядя Коля работали в колхозе: один конюхом, другой плотником. А подозрение на них пало, потому что они поддерживали отношение с сестрой, раскулаченной и выселенной в 1929 году. Фадеевых после ареста увезли в Омск, и след их затерялся. Остались жены и одиннадцать детей. В семьях надолго поселилась нищета.
Мы еще не опомнились от одной беды, как пришла другая. В ноябре 1937 от скоротечной чахотки (туберкулеза) умер мой старший брат Александр.
А декабрьской ночью 1937 года приехал «черный ворон»: к нам пришли для обыска и ареста Шуры. Перевернули все вверх дном, искали брата, которого месяц, как не было уже в живых. Мама не знала, о чем ей больше плакать: то ли о том, что сын умер, то ли о том, что, слава богу, не успели арестовать.
Мы так и не узнали о причине обыска и попытке ареста. В городе прошел слух, что застрелился или повесился начальник управления железной дороги, так что всех управленцев шерстили. Были страшные годы репрессий. И никто не знал, к какому дому очередной ночью подъедет «черный ворон».
После войны, по настоянию моей мамы, я занялась розыском ее братьев. Писала во многие инстанции, и только в 1954 году пришел ответ: Фадеевы отбывали срок в Магадане. Дата смерти - сентябрь-октябрь 1937 года. Реабилитировали посмертно.
Из семьи Пономаревых, что побывали на Сутаре, в живых остались мой младший брат Иван, инвалид Великой Отечественной войны, да я. Брат живет в Москве с семьей сына Алексея. Папа реабилитирован посмертно. Мама, умирая, просила отдать в церковь нашу икону, что я и сделала.
Мне давно за восемьдесят. Детей у меня не было. В Хабаровске на кладбище покоятся мои родители, два брата, два племянника, невестка и мой муж Алексей Егоров. Я никуда не уехала, хотя звали родственники. Я здесь, чтобы всегда быть рядом с ними…
Любовь к театру и… Егорову
Так сложилось, что Анна Евстафьевна любила театр. И сама пробовала себя в роли артистки. Вначале были любительские спектакли. А когда в 1946 году в Хабаровске открылся краевой театр драмы, Пономарева попросила взять ее в труппу. Ее взяли и дали хорошие роли.
Дебютный спектакль на сцене театра состоялся 2 апреля 1946 года. Среди актеров-исполнителей еще нет имени Пономаревой. Оно вскоре появится в спектакле «Кому подчиняется время». Анна Евстафьевна исполнит роль Таси, затем будут роли в «Счастье» (Ленка Творожникова), Ольга Михайловна в «Раскинулось море широко» и в других спектаклях.
… Их встреча произойдет в театре в 1957 году. Алексей Захарович Егоров работал в Хабаровском театре драмы в 1960-е годы, почти десять лет. Заслуженный артист РСФСР вынужден был оставить московские театры из-за творческого конфликта.
Приехавший к нам холостяк приглянулся актрисе Пономаревой. Они сошлись и жили в гражданском браке дружно, весело, с друзьями, застольями. Анна Евстафьевна много мне рассказывала о Егорове, человеке с непростым характером. О том, как жили-поживали, как тяжело умирал Егоров от простуды в холодной воде. Она рассказывала о Егорове с теплотой и обидой - Егорова могли спасти.
Алексей Захарович родился 31 марта 1922 года в крестьянской семье на Алтае. В 1939 году он поступает в театр-студию Арбузова и начинает постигать азы театрального искусства. В 1941-м с третьего курса добровольцем уходит на фронт, где воюет до 1945 года.
За время службы он был трижды ранен, награжден орденом Красного Знамени и медалью «За отвагу». После демобилизации Егоров завершает обучение и играет на сценах московских театров.
Кстати, актер играл не только в спектаклях, но и снимался в кино. В 1953 году прославленный кинорежиссер Станислав Ростоцкий снял фильм «Земля и люди», где роль агронома Шурова сыграл Егоров.
В Хабаровском краевом театре драмы артист служил с ноября 1957 года и до конца жизни. Не стало Алексея Захаровича 18 июля 1967-го. Ему было только 45…
Для Егорова характерны роли социального положительного героя. По мнению Михаила Митина, игравшего на сцене краевого театра драмы, Егоров умел захватить партнера своим неуемным темпераментом и вел за собой, вливая частицу своего внутреннего огня. Как и всех крупных артистов, талант у Алексея Захаровича сочетался со скромностью и бытовой непритязательностью…
В 2009 году вдова артиста Анна Евстафьевна Пономарева передала часть архива Алексея Захаровича Егорова в Хабаровский краевой музей им. Н. И. Гродекова.
Александр ЧЕРНЯВСКИЙ.