...Мы встретились за спиной губернатора. Бог мой - Макин, что ли? Он глянул и растерялся. Вообще-то я знала, что Николай Васильевич Макин в «Заре». Но не ожидала встретить его вот так, когда нам даже словом не перекинуться.

Бригадиру комплексной бригады растениеводов надлежало быть впереди свиты, рядом с директором и агрономом хозяйства, чтобы отвечать на неминуемые вопросы. Губернатор края давно не был в «Заре» и вот, наконец, в июле прошлого года приехал на Большой Уссурийский остров смотреть поля. Здесь его очень ждали. И Макин ждал. А тут наша встреча - совершенно нежданная и не к месту. А ведь мы, однако, лет двадцать не виделись? Конечно, обрадовались. Но не шептаться же за спинами. И Макин сообразил: «У меня будет сорокалетие - приезжай! Там и поговорим».

Это же надо - уже сорок лет отработал Макин в сельском хозяйстве. В той замечательной отрасли, которая всех без разбора мочалит до срока. А он с ней никак не расстанется. Как не поехать?! Хотя странное дело: в прежней советской жизни друзьями мы не были. Он был агрономом, я писала о сельском хозяйстве. Потом Макин ушел из пригородного овощеводческого совхоза им. Ленина в строящуюся тогда «Зарю», а мне в газете поменяли тематику. За два десятка лет хотя бы раз встретиться - без проблем. Но не сходились дорожки. Отчего же теперь он так рад? Да и я, прямо скажем, почему-то неравнодушна...

Запредельное желание

Ну, рассказывай, Николай Васильевич, как докатился до такой жизни, что и в пенсионном возрасте по полям топтаться приходится. А он... Он аж светится удовольствием! Жизнь у него, оказывается, хорошая.

И мне этому верить? Где те счастливцы, которые по сорок лет отмантулили в сельском хозяйстве?! Кого уж нет на этом свете, кого-то болячки скрутили. А он как был идеалистом, таким, выходит, и остался? Так нет же - теперь, оказывается, еще и философ. И говорит мне так:

- Сейчас я в каждом дне, в каждом часе нахожу радость.

- Господи, да какая ж такая радость снизошла сегодня?

- Дождь! - торжественно сообщает Макин.

Это была третья его фраза с начала нашего разговора после двадцатилетнего перерыва. Я тронута. Стало быть, разговор пойдет о картошке - Макин за двадцать лет ничуть не изменился.

И точно! «Вчера проверял картошку... Думал: если есть Бог на свете, то пошлет дождь. Он послал...»

Стоял жгучий август, даже в тени бригадирской кандейки умываешься потом. Все живое млеет и вянет. Представляю, каково старому агроному Макину в наклон да на солнцепеке жариться в поле, «проверяя картошку». Процедура эта весьма щепетильная. Он выуживает из земли клубни - только пальцами, чтоб не порушить кусты. Девятьсот пятьдесят клубней (такая макинская метода) в девятистах пятидесяти местах одного поля. Представляю: копал в великой надежде, а подсчет завязи потянул только на двести центнеров. А ведь он пообещал урожай побольше... Николай Васильевич в этом месте вздыхает.

Понимаю. Вздыхай - не вздыхай, но в конце лета, в засуху человек уже не в силах на урожай повлиять. Налив клубней зависит только лишь от наличия влаги в почве. И кто хоть однажды всерьез молил Всевышнего, а он послал исполнение запредельных желаний, тот поймет, что банальный дождь может впрямь стать божественной радостью.

Но прости меня, господи, за кощунство: кто сегодня требует от селян запредельные урожаи? Мой безответственный треп вдруг спотыкается о колючий взгляд. Благодушное лицо Макина обретает надменность: дескать, ничьи шутки с Ее Величеством Картошкой в его присутствии неуместны. Хорошо, хорошо - я же не настаиваю. Всерьез - значит, всерьез.

А жизнь была такой хорошей...

Ну, что мы на картошке зациклились? Давай-ка за жизнь, Николай Васильевич. Все-таки нешуточная биография сложилась.

Он согласен. И опять сообщает мне, что жизнь у него, между прочим, была хорошая.

И что делать, когда человек так упорно настаивает на личной оценке? Надо сдаваться. Значит, слушаем про хорошую жизнь.

...Коля Макин - сын камчатского моряка, стал бригадиром полеводческой бригады сразу же после института - в августе 1964 года, в селе Киинском района имени Лазо. Сбылась первая в жизни очень серьезная мечта - он стал агрономом. Это было первое взрослое счастье.

А уже через год Коля Макин поехал в Москву на самую главную государственную выставку того времени - ВДНХ. Попал в список восьмисот лучших бригадиров-полеводов СССР. На ВДНХ Хабаровский край представлял он один. Было ему тогда двадцать четыре года. Сбылась вторая мечта, о которой он с детства твердил, - увидеть Москву!

И дальше судьба благоволила к нему неподобающе щедро. Через год назначили управляющим отделением совхоза, через три года - главным агрономом хозяйства, через четыре - главным агрономом Биробиджанского треста овоще-молочных совхозов, а еще через год - главным агрономом Еврейской автономной области. В тридцать два года сбылась его третья мечта...

Самозабвенно слушаю Макина, вспоминая и свои молодые профессиональные радости. Но вдруг начинаю терять его восхищенный рассказ. На благостном фоне нашей беседы почему-то всплывают печали. Правда, случались они в других деревнях. Не странно ли? Ведь мы с Макиным видели одну сельскую жизнь советской эпохи на протяжении одного времени. И в той жизни были моменты, которые, видимо, не забыть...

* * *

...Жаркий август. Совхозное поле. Сумасшедший урожай огурцов. Они собраны в кучи, как сено в копны. Серый от злости секретарь крайкома КПСС выхватывает из кучи желтяк и бьет им директора совхоза. По лицу. Наотмашь. Липкая жижа летит и на секретарскую свиту, и на районных начальников, и на журналистов. Никто ее даже не стряхивает. От страха.

Все знают, что в городах и рабочих поселках края в разгар лета в продаже нет вообще никаких овощей. Хотя в поле вот они - огурцы, которые на глазах желтеют и пропадают. Все понимают, что директор не виноват. Что у совхоза нет своих машин вывезти эти огурцы в город. Все ждут решения первого человека в крае. И получают... Это 1973 год.

* * *

...Лютый январь. Совхозная ферма. Голодное стадо. По утрам не все коровы могут подняться - иная заживо примерзает к настилу, а иная уже никогда не встанет. И так каждый день. Сено еще летом в дожди погнило, силос тоже гнилой. Соседняя область выручила соломой, но проку мало, да и та на исходе. Доярки в грязных фуфайках, злые: скотину жалко, а себя еще больше: нет надоев - нет и заработка.

А тут чистенький, сытенький секретарь райкома партии приехал их распекать. И когда он доходит до «безответственности», тяжкую тишину вдруг взрывает бабий визг: «За чё, за чё-ё?». Доярка медленно поднимает вилы и в слепом бешенстве идет на секретаря. Господи, убереги ее от беды! Немолодая ведь труженица, каких поискать. Это же ей в свое время дали звезду Героя Социалистического Труда за высокие надои. Слава богу, успели выхватить вилы... Потом ей «простят» эту выходку. Шел все-таки 1979 год. Просто объявят бабу пьяной. А она вообще никогда не пила...

* * *

...Теплый март. Краевой партийно-хозяйственный актив с участием инструктора ЦК КПСС по вопросам сельского хозяйства. Показатели по всей отрасли низкие. Но самое жуткое - весенняя бескормица, когда уже все возможное съедено, а помощь ни от кого невозможна. И чем же поможет «актив»?

Москвич дает указание: рубить прибрежную лозу, измельчать и этим «чудом» кормить коров. «Мой приезд оправдается, если вы это внедрите!» - патетически говорит он с трибуны. Внедрили уже назавтра. Надои в подопытном совхозе поднялись сразу же на пол-литра. От страха ли, от лозы ли? Помню, как искренне изумлялся райкомовский секретарь: «Всю жизнь в деревне, а не знал, что от лозы польза! Какой умный москвич!»

«Умный» москвич уехал довольный. А послезавтра надои опять упали до литра. И лозу почему-то уже не рубили... Это 1982 год. А с 1992 года бывший инструктор ЦК КПСС стал делать стремительную карьеру. Он и сейчас в видных политических деятелях страны.

* * *

...Мокрый октябрь. Селекторное совещание. Контора лучшего в крае совхоза. На связь вызывают его директора. Он сообщает о среднесуточных надоях молока по десять литров на корову. Начальство хвалит его на весь край, ругая всех остальных, нерадивых. При этом начальство знает: не может быть в октябре даже в этом благополучном хозяйстве таких надоев.

И у директора есть другие, постыдные цифры. Но в его новеньком животноводческом комплексе показатели всегда обязаны быть выше, чем в старых сараях, даже если реально не получается. За двойную бухгалтерию директору совхоза дают комбикормов больше, чем другим... Это 1987 год.

Надо ли продолжать?

* * *

И такую жизнь называть хорошей? Николай Васильевич, не кощунствуй! Счастье, что тебя и твоих директоров по лицу огурцом не хлестали. Но от хамства, вранья, ахинеи не уйти было никому из селян. Деревня была подопытным политическим кроликом. Ни в какой другой сфере экономики не ставилось столько экспериментов, сколько в аграрном секторе. Механизация, химизация, рационализация, мелиорация, специализация, модернизация, интенсификация... И все вроде бы правильно. И все - ради продовольственной достаточности. А урожаями могли похвалиться лишь единицы. А коровы оставались малоудойными. А общие приемлемые показатели давались не столько качеством труда, сколько количеством пашни, скота, машин... В конце концов, все сельское хозяйство стало «черной дырой». Что же в той жизни было хорошего? Что на это мне скажет сегодня седой агроном?

Жду от него чего угодно - осуждения, отрицания, оправдания. Но он вдруг вываливает свой философский вывод: тогда управляли другие факторы - политические, общественные... И улыбается. А я тихо немею от его простоты. И правоты.

В хрущевские времена Макин был в поле. В брежневские времена Макин был в поле. В горбачевские, ельцинские годы Макин был в поле. В холод, в зной, в дождь, в пыли, в грязи, в выходные, в праздники - в поле. Трезвый тракторист или пьяный, умный или недоучка - выбирать не из кого, работал с теми, кто был. Не шел против политики, когда диктовали, что надо сажать и сеять. Не возмущался властью, когда не хватало удобрений, горючки, запчастей, транспорта, рабочих рук и прочего, позарез необходимого. День за днем, год за годом, всю жизнь им правит не навязанная другими, а личная зависимость - собственная способность растить урожаи.

И сколько же можно так вкалывать?

- Хочу доработать до 2008 года, чтобы стаж в «Заре» был ровно двадцать лет. - Макин смотрит с хитрецой, дескать, не ожидала? И добивает ведомой только ему логикой: - С самого начала я планировал от бригадира дойти до главного агронома, а в 45 лет самому уйти с этого «олимпа» опять в бригадиры. План выполнил, когда ушел из совхоза имени Ленина в «Зарю». Без сожаления. И без жалости.

- Что-то не поняла я про «жалость»?

- У меня же смолоду нет слуха, - сообщает мне Макин. - Связь с внешним миром потеряна на 64 процента. В таком состоянии трудно быть главным агрономом после сорока пяти лет - я бы не выдержал.

Как нет слуха?! А как же мы разговариваем? А как он в грохоте техники с трактористами говорил? Как с начальством общался? Что слышал на совещаниях? Как можно было почти глухому сорок лет работать на таких должностях?!

- Мне врач говорил то же самое. А я потом приехал к нему и доложил: вы не верили, но я прошел всю запланированную карьерную лестницу...

Это Макин-то - карьерист? Вот уж не знала! Сорок лет топтать поля - это карьера? А, впрочем, почему нет? Если смысл его карьеры - это продвижение к иной культуре в сельском хозяйстве, к иным урожаям. Что он и делал всю жизнь. «За знанием приходит звание», - говорит Макин. А звание у Макина давнее и неизменное - опытнейший агроном. И он этим доволен.

Должны ли мы этому верить? Ныне чиновник или начальник, дожив до круглой даты, непременно получит звание «заслуженного» или «на грудь». У нас представляют к наградам всех. Но не аграрников. А чем они хуже? Чем провинились перед страной, перед властью ли, что за последние годы не получали ни единой награды? Где уважаемые доярки и зоотехники, трактористы и бригадиры, экономисты и агрономы, директора хозяйств? Нет их? Есть. Один из многих - тот же Николай Васильевич Макин. Почему же его грудь не увешана орденами-медалями за сорокалетние заслуги на сельскохозяйственном поприще?!

Раиса Целобанова.