Три танка Николая Долбилкина

…Давно знаю хабаровского художника Николая Павловича Долбилкина, но такой снимок он никогда не показывал. В молодом фронтовике-танкисте едва угадывался нынешний ветеран. И я попросил его вспомнить историю появления этого выразительного снимка.

- Это было в Венгрии, где-то под Дебреценом. Наш полк должен был зайти в тыл окруженного Будапешта. По пути к нему мы не раз вступали в бой, и нас неплохо потрепали. Это была осень 1944 года, мы остановились в каком-то небольшом городке на отдых, рассредоточили танки и в свободную минуту занимались личными делами. У нас был свой фотограф-любитель. Он и снял меня на фоне опустевших садов и шпалер виноградников. Их хозяин уже успел сделать обрезку, куча хвороста видна за моей спиной. Большего я не помню…

Да, детали ушли из его памяти безвозвратно - сегодня Долбилкину за восемьдесят. А с этой фотографии и начался наш разговор о его молодости и о его войне. Это потом, когда пройдут годы, десятилетия, он станет известным художником, лишь по майским победным праздникам появится на люди в светлом пиджаке, на котором едва уместился его наградной «иконостас». По нему становится понятно, где и как этот человек воевал. У него - три медали «За отвагу», медаль «За боевые заслуги», орден Отечественной войны и еще десять разных медалей.

На войну он попадет в 1943 году, вначале в пехоту, но скоро станет танкистом и пройдет свой боевой путь в составе шестой гвардейской танковой армии, освобождая Европу от немцев на западе, Китай - на востоке, от японцев. Его война закончится в городе Даляне в 1947 году.

Как же все-таки она началась?

- На Алтае, откуда я родом и где трудился рабочим на Сокольном руднике, добывали руду, богатую свинцом - стратегическим минералом. Рудник имел статус оборонного предприятия, и у нас была бронь, мне можно было вкалывать там до конца войны. Но в двадцать своих лет я ушел на фронт добровольно.

- Сам перечень боевых операций, в которых вы участвовали, внушает уважение. Тема войны позже найдет отражение в вашем творчестве, это случится, когда, видимо, произойдет ее переосмысление. Но, как известно, все начинается с впечатлений.

- Их было немало. Однажды утром, на рассвете, наша часть врывается в отбитую у немцев украинскую деревню. Что мы увидели? От всех домов остались только печные трубы, все разрушено. На одной из таких труб сидела кошка в нахохленной, печальной позе. «Неужели здесь все погибли?» - подумал я с горечью. Но тут заметил, как возле нашего танка мелькнула тень и раздался голос: «Хлопцы, хлопцы, горилку возьмите!» Сберег мужик для такой встречи свою бутылку самогона. Потом потянулись беженцы к своим сгоревшим очагам: стоны, плач, проклятия. Вот эту горечь войны, страдания и гибель мирных людей забыть нельзя никогда. Как можно забыть, к примеру, такое. Наш 240-й отдельный танковый полк остановился для передышки в одной из освобожденных деревень. Танки замаскировали на разных улицах под деревьями. Наш экипаж собрался обедать, в одной из изб уже была сварена картошка. И тут внезапно над деревней появились немецкие самолеты, началась ковровая бомбежка, волна за волной, село было охвачено огнем. А хата, где мы собирались обедать, уцелела. Семья состояла из семи человек, три девочки перед самой бомбежкой пошли к колодцу за водой и были убиты, хозяйка с мальчуганом уцелели с нами, а вот хозяина с другим сыном нашли возле дома мертвыми. До сих пор помню окаменевшую мать, впавшую в оцепенение, и метание мальчика от одного трупа к другому.

Какие краски нужны художнику, чтобы отразить всю глубину человеческих страданий? Позже не случайно появятся мои циклы работ «Беженцы войны», «Вдовы войны». Все эти портреты я передал в музей…

В своих статьях-комментариях к выставкам, в журнальных публикациях Долбилкин постоянно развивает и исследует тему человека на войне. Он утверждает, к примеру, что на войне человеческие характеры предстают как бы в своей полной обнаженности, сама логика боя, вообще экстремальных условий реализует человеческие поступки, часто для него самого непредсказуемые.

- Расскажу небольшую историю. Нашим полком командовал подполковник Зыков, солидный, представительный офицер. Он казался нам надежным, уверенным, крепким командиром. Начальник штаба был говорун, любил себя показать, часто бравировал бесстрашием. Мне он казался позером. Наш командир роты, наоборот, был молчалив, незаметен. И вот три этих человека по-разному проявились в бою, вопреки тем впечатлениям, которые сложились о них. «Надежный» Зыков растерялся в бою, потерял самообладание. Казавшийся позером начштаба прикрыл своим танком командирскую машину, а скромный комроты, выскочив из своего танка, подбежал к танку Зыкова и крикнул: «Не способен командовать - так уходи! Я поведу в бой». И он действительно справился с задачей, мы подавили огневые точки противника.

Три медали «За отвагу», которые я видел на праздничном пиджаке Долбилкина, естественно, вызывали повышенный интерес: «За что? Где? Как?»

- Танк Т-34 - одна из легендарных машин той войны. Особенно «страшным» он стал после того, как в 1944 году на нем установили более мощную, 88-миллиметровую пушку. Но ведь у немцев были «Тигры». В экипаже своего танка я был командиром орудия, однажды нам была поставлена задача ликвидировать тяжелый немецкий «Тигр», который своим огнем подавлял продвижение нашей пехоты. Как это сделать? Пришлось мне тщательно изучить место засады «Тигра», определить наиболее уязвимое место. Оказалось, что единственной возможностью вывести «Тигр» из строя был ствол танка, то есть пушка. Мы подкрались к «Тигру» как можно ближе, я тщательно целился и с первого же выстрела прямой наводкой подкалиберным снарядом перебил ствол «Тигра».

Вторую медаль «заработал» несколько неожиданным для себя образом. Где-то в Венгрии мы остановились возле крохотного городка, окруженного садами. Выйдя из танка, я прошелся немного и вдруг услышал на проходившей рядом дороге треск мотоцикла. Он выскочил из-за поворота, и у двух его седоков-немцев округлились глаза от страха. Нацелив на них автомат, я крикнул: «Хенде хох!» Растерявшиеся немцы подняли руки вверх. Так я взял их в плен.

А третью медаль «За отвагу» получил при освобождении Китая от японцев, когда мы наступали на Чанчун и выполняли особое задание.

За два года войны командир танкового орудия Долбилкин потерял три боевые машины. На снимке, который вы видите, первая его «тридцатьчетверка», снимок чудом сохранился среди его военных фотографий. Мы положили снимок в центре стола и, время от времени поглядывая на него, возвращались в войну. Долбилкин, напомню, попал на фронт в пехоту, стрелком-автоматчиком, на одной из передышек по его вине произошло ЧП. По законам того времени ему грозил расстрел или штрафбат. Но свершилось чудо, и Долбилкин был взят пожалевшим его офицером в экипаж танка. В боях он и освоился с танком - вначале подавал снаряды заряжающим, а затем стал эти снаряды посылать в цель. Погибла его первая «тридцатьчетверка» в затяжных боях под украинским городом Кировоградом. Они заняли позицию на большом хлебном жнивье, спрятавшись за длинной скирдой соломы.

- Там была настоящая мясорубка - сначала немцы окружили нас, затем мы их и т.д. - так называемый слоеный пирог, внутри его мы и оказались. Немцев поблизости вроде бы не было, и мы, еще не израсходовав боеприпасы, сидим в танке. Вдруг ощутили удар по танку болванкой. Он пришелся с моей стороны, и я плюхнулся вниз без сознания. Командир решил, что экипаж должен покинуть танк. Вытащили они из него и меня, на воздухе я скоро пришел в себя. Мы укрылись за скирдой, поняв, что немцы засели в лесополосе и обстреливают нас. Двигатель на нашем танке работал, и механик захотел увести его из-под обстрела. Едва он залез в него через нижний люк, как вражеский снаряд угодил в топливный бак, и танк вспыхнул, водитель выбраться назад не сумел. Так впервые я лишился танка, к которому уже привык. А последняя потеря боевой машины случилась в Чехословакии, когда мы шли на Прагу и на полном ходу влетели в узкие улочки города Брно. Засевшие на верхних этажах и чердаках немцы расстреливали нас фаустпатронами. Потери были огромными: в Прагу полк вошел на двенадцати машинах - все, что от него осталось.

На мой вопрос о том, как долго он помнил войну, себя на ней, Долбилкин ответил:

- Лет двадцать мне снились «фронтовые» сны, преобладал в них постоянный сюжет: как будто я выхожу из окружения. И это чувство опасности долго преследовало. Очевидно, это была закономерная ассоциация: экипаж танка - своего рода заложник, он не мог быть свободным в своих действиях, постоянное ощущение замкнутого круга и выработала моя нарушенная психика. Оно сохранялось долго. Хотя в боевых условиях у меня, как правило, проявлялось предчувствие опасности, может быть, это и спасало. Однажды в перебежке по полю боя я вдруг понял, что надо упасть на землю и не бежать дальше. Успел заметить небольшое углубление, упал туда, сверху на меня еще двое наших. А снаряды и мины рвутся вокруг. Когда затихло, я пошевелился: те, кто лежал на мне, свалились по сторонам - оба были убиты. А на мне - ни царапины.

Как тут не поверить в ангела-хранителя, оберегавшего Долбилкина от смерти, ранений? Лишь одна контузия…

В сорок седьмом он демобилизуется из армии и вернется на свой рудный Алтай с большим «собранием» акварелей, которые писал в Китае. Через пару лет поступит в Московский институт декоративного и прикладного искусства. А потом вернется на Дальний Восток: после защиты диплома получил вызов в Комсомольск. И здесь создал первую мозаичную работу в ДК судостроителей на тему «Молодой гвардии». Таким было его возвращение к военной теме. И он никогда с ней не расставался до сегодняшних дней.

Какой же нравственный, духовный да и житейский опыт человек выносит из кровавой мясорубки войны? Что, к примеру, дала ему война и что отняла у моего собеседника, чему научила?

- Очень многие из нас возвращались с войны с нарушенной психикой, повышенной раздражительностью. Вспылить, закричать на кого-то можно было без особого повода. Синдром фронтовой опасности преследовал долго, и лекарем здесь было только время. Поскольку я побывал почти в десяти европейских странах, освобождал также на востоке китайцев, то, естественно, много наблюдал, осмысливал позже жизнь этих народов.

Европа мне казалась ясной и понятной, как равнина на ладони, у ее жителей преобладали жизненный эгоизм, индивидуализм, послушность, привычка к порядку. Азиатское сообщество - это своеобразная муравьиная масса, нивелирующая личность, это поучительное качество, но оно и зловеще.

На войне я сделал для себя немаловажное открытие: когда люди идут в бой, находятся между жизнью и смертью, они никогда не лгут, а правда человеческих взаимоотношений обнажается беспредельно.

К сожалению, отношение к жизни русского солдата на фронте со стороны командования зачастую было наплевательским. Вспоминаю трупы убитых, которые никто не убирал, я никогда не встречал на фронте похоронных команд. Это было, и это тоже правда войны, к сожалению.

Александр ЧЕРНЯВСКИЙ.

Суворочка из медсанбата

В разговоре с Анастасией Андреевной Соломоновой невольно вспоминаешь стихи о русских женщинах. В годы войны она была фронтовым хирургом. Мягкая, женственная, обаятельная - а на фотографии военных лет ее грудь украшают орден Красной Звезды, медаль «За отвагу» и гвардейский значок. Она очень любит цветы, которые в военные годы были ее единственным трофеем. Но она умеет по всем правилам обернуть ногу портянкой и на фронте нередко учила этому искусству молодых бойцов. «Вот проходит полк на марше, а я стою и внимательно наблюдаю, кто из солдат прихрамывает, - рассказывает Анастасия Андреевна. - Если увижу такого - значит, дело в портянках. Тут же вызываю из строя и помогаю перемотать их по всем правилам. А солдаты шутят: снова наш Суворов строй принимает. И прозвище мне придумали - Суворочка».

У нее тонкие, музыкальные пальцы, и трудно даже представить, что ими она нажимала на спусковой курок тяжелого автомата. Стройная прямая фигура, а ведь на фронте приходилось часто и по-пластунски ползать.

А сколько интересных случаев из своей фронтовой жизни помнит Анастасия Андреевна, как просто, образно и увлекательно об этом рассказывает! О таких людях в народе говорят: «златоусты». Вот один из рассказанных ею эпизодов. Однажды ей пришлось проходить мимо деревенского кладбища, на краю которого у свежей могилы сидел старик. Она подошла к нему и узнала, что тут похоронен танкист Володя. Во время танкового перехода в его машине обнаружилась неисправность. Володя отъехал в лог и занялся ремонтом. Часть ушла. А в это время началось наступление немецких танков, и он остался в тылу неприятеля. Володя выехал из укрытия и начал стрелять и давить немцев гусеницами своей машины. Последней пулей он застрелил себя. Обычно немцы не разрешали населению хоронить наших убитых солдат. Но Володю немецкий офицер приказал похоронить и сказал, что на такого воина надо равняться всем.

Услышав эту историю, Анастасия Андреевна захотела положить цветы на могилу Володи. Она пошла в деревню и узнала от одной женщины, где можно нарвать букет красивых роз. Цветочные кусты были уже совсем близко, когда она увидела около них группу немцев, сидящих на обочине дороги. Уходить было поздно, и палец лег на спусковой крючок автомата. Но тут «немцы» зашумели и заговорили на чистом русском языке. Обстановка разрядилась. Оказалось, что это наши разведчики, специально переодетые в немецкую форму. Они даже помогли нарвать цветов, и букет роз лег на могилу Володи.

А вот еще случай. В их часть прибыло пополнение, в котором были одни казахи. Только их командир мог немного объясняться по-русски. Вскоре после прибытия он отправился с котелком искать полевую кухню. Нашел, но она оказалась немецкой. По-видимому, немецкий повар был в хорошем расположении духа, потому что положил полный котелок каши, но в порядке компенсации отрезал у казаха один рукав. И отправился тот обратно в свою часть. «Где ты был?» - спросили его, когда вернулся. А он протягивает котелок и обескураженно отвечает: «Каша дал - рука взял».

В 1944 году немцы отступали так стремительно, что нередко была полная неразбериха в расположении наших и немецких частей. Над одной из таких историй мы обе посмеялись.

- Однажды я вместе с двумя медсестрами догоняла «свой» обоз, который оказался немецким. Выручил дед, случайно оказавшийся неподалеку. Он взмахом руки подозвал нас к себе и тихо спросил:

- Вы чьи?

- Дедушка, мы наши.

- А куда бежите?

- Догоняем своих.

- Так ведь это немецкий обоз уходит!

И мы во все лопатки драпанули назад.

«На фронте легче было быть убитой, чем выжить. Наверное, меня спасал мой ангел-хранитель. Ведь в нашем полку два врача погибли, а я осталась», - задумчиво говорит Анастасия Андреевна. И вот я слушаю еще одну удивительную фронтовую историю.

- После каждого боя мы всегда составляли отчет: сколько раненых вынесено, когда ранены, время поступления в медицинскую роту, когда и какая оказана медицинская помощь. И вот однажды сидим мы в небольшом рву и пишем отчет. Перед нами на краю рва качается на ветру небольшой одинокий кустик. Когда надоело сидеть согнувшись, мы наполовину вылезли из нашего укрытия, легли на землю головами к кусту и продолжали писать. И вдруг перед кустом упал вражеский снаряд, даже земля поднялась. Но он не взорвался! Однако этим дело не кончилось. Когда я пошла относить отчет начальнику медслужбы, впереди меня упал и с грохотом разорвался еще один снаряд. Меня с ног до головы обсыпало комьями земли, но даже не ранило. Так вражеский снаряд меня и не догнал.

А воспоминания все продолжаются…

- Была я по делу в тыловой части полка и направлялась оттуда к передовой - в свою санроту. Ты по этой дорожке не ходи, посоветовали мне перед уходом, - немец ее на прицеле держит. Но у меня при таком напутствии вдруг возник внутренний протест: почему я не могу свободно ходить по своей земле? И пошла, назло немцам.

Тут меня и накрыл немецкий миномет. Я быстро перекатилась с дорожки в сторону и поползла по-пластунски. Стояла зима, полушубок, шапка и валенки на мне были белые, на снегу незаметно. Недалеко оказался окопчик, а в нем - лошадь. Я свалилась на нее сверху и потеряла сознание. А когда очнулась, то стала приговаривать: «Миленькая, только не лягай, только не лягай...». Вскоре подбежали наши артиллеристы: «Живая?». Они и вытащили меня из этой западни.

Случались на войне и такие обстоятельства, перед которыми отступала даже опасность вражеского обстрела. И Анастасия Андреевна с юмором рассказала, как однажды во время бомбежки, когда вся санитарная рота сидела в большой траншее, ей на плечо вдруг села мышь. И бывалый командир роты от испуга выскочила под неприятельским огнем из окопа и легла прямо на открытой земле. Ее с трудом за ноги затащили обратно.

Однако все эти эпизоды, вызывающие улыбку, - лишь то, что легче вспоминать и рассказывать. Остальное - суровые, полные тяжелых испытаний будни войны. О них Анастасия Андреевна рассказывает скупо, с глубокой душевной болью, подбирая слова и часто задумываясь.

- Наша полковая санрота располагалась обычно в землянке, крытой в несколько накатов бревнами, примерно в километре от линии фронта. Мы работали без отдыха столько, сколько продолжался бой - иногда по трое суток подряд, теряя представление о времени дня и ночи. Раненых было много, часто с большими кровопотерями. Как правило, переливание крови делали им уже после перевода в батальонный медицинский пункт. Но я перед боем заранее выпрашивала там несколько ампул с кровью и проводила переливание экстренно, поскольку промедление угрожало жизни тяжелораненых. А когда позже стала работать хирургом медсанбата, то всегда старалась сохранить у раненых поврежденные конечности, если оставался хотя бы один шанс. Однажды в медсанбат поступил солдат с очень серьезным ранением руки. Встал вопрос об ампутации, но небольшая надежда на излечение все-таки была, и я заверила его, что руку врачи сохранят. Через много лет состоялась юбилейная встреча нашего полка. Это был славный гвардейский полк, который входил в состав 22-й добровольческой Сибирской стрелковой дивизии имени И.В. Сталина. И вот этот бывший раненый солдат, ветеран войны подошел ко мне и, неловко обняв неразгибающейся правой рукой, рассказал, что в госпитале, когда врачи настаивали на ампутации, он наотрез отказался от нее, потому что так сказала доктор медсанбата.

Это было в Белоруссии. Наш полк шел маршем по проселочной дороге, была светлая, лунная ночь. Справа стеной стоял брянский лес, слева - сожженная немцами деревня, от которой остались одни столбы и печи. Солдаты подошли к колодцу и вдруг стали звать врача. Я подошла, заглянула в колодец, и дрогнуло сердце: увидела трупы сброшенных туда детей. После этого я долго боялась лунных ночей. А боль за этих замученных русских ребятишек ножом врезалась в сердце на всю жизнь.

Когда уже объявили об окончании войны, я в санитарной палатке оказывала медицинскую помощь двум раненым немцам. И вдруг мне показалось, что их кровь, которая была на моих руках, стала липкой и холодной.

- Ты бросил в колодец детей? - с вызовом спросила я одного из немцев и перестала обрабатывать рану.

- Нихт, нихт, - забормотал он в смятении.

- Не стану я ими заниматься, - заявила я вошедшему в палатку комбату.

Не помогли никакие приказания, и День Победы совпал для меня с десятью сутками ареста - правда, довольно формального. До ареста ли в такой праздник!

Память, память... Она не дает успокоиться, вытаскивает откуда-то из глубин все новые эпизоды тяжелой фронтовой жизни.

- В течение нескольких месяцев войны нашей дивизии противостояла дивизия СС, известная своими зверствами и жестокостью. Мне, как врачу, приходилось описывать много фактов злодеяний фашистов: повешенные, истерзанные, поруганные. Когда мы заходили в населенные пункты после их освобождения, то первое, что видели, - это виселицы с нашими людьми. Как тяжело вспоминать... А ведь таких примеров очень много. Был случай: одному из взводов батальона поставили задачу отбить у немцев участок территории. Задача была выполнена, однако противник подтянул свежие силы, и нашей части пришлось отступить. Раненых эвакуировать не удалось, с ними остались три молоденькие девушки-санинструкторы. Немцы заняли этот участок, но вскоре он снова был отбит. Нам открылась страшная картина. Все раненые были не просто убиты, а изувечены, над ними издевались. У солдат на лбу вырезаны звезды, ремнями содрана кожа на груди и спине. У девушек отрезаны груди, вывернуты руки и ноги, были и другие повреждения.

Анастасия Андреевна замолчала и потом тихо, с трудом произнесла: «Извините, я больше не могу вспоминать...» Я не настаивала. Рвется сердце от таких воспоминаний, тяжело становится на душе. Но ведь я только услышала, а она все это пережила...

Т. БОЙКО,

директор музея истории ДВГМУ.

Ночной налет на Берлин

Вспоминаю свою встречу с П.И. Хохловым. Поскольку я был тогда фотокорреспондентом флотской газеты «Боевая вахта», то не мог не сфотографировать и не взять интервью у генерал-лейтенанта, Героя Советского Союза, бывшего штурмана авиационного полка Хохлова, первым прокладывавшего воздушный путь отряду самолетов к логову фашистов - Берлину в ночь с 7 на 8 августа 1941 года. А ведь после первых налетов немецкой авиации на Москву гебельсовская пропаганда разглагольствовала, что Красная Армия, ее авиация доживают последние дни.

И тогда Ставка Верховного главнокомандования решила нанести воздушные удары по вражеской столице. На Военном совете решили, что эту задачу надо возложить на 1-й минно-торпедный полк, которым командовал полковник Е.Н. Преображенский.

Началась срочная подготовка летных экипажей, во главе которых были командиры авиаэскадрилий и отрядов, а также летчики, имевшие многочасовой налет в самых сложных условиях балтийской погоды. Главная задача - прокладка маршрута более одной тысячи километров в одну сторону, из которой около половины над морем. Время полета - ночь. Маршрут необходимо уяснить, как пять своих пальцев, и все это легло на штурмана полка П.И. Хохлова. Самолеты в строжайшей тайне сосредоточились на острове Эзель.

…Грунт на острове мягкий, песчаный. Генерал-лейтенант Жаворонков напряженно следит за взлетом каждого самолета. Машины нагружены до предела. Полоса взлета ограничена по длине. Все зависит от искусства летчика. Вот, наконец, оторвался последний. Генерал облегченно вздыхает. Перегруженные самолеты медленно набирают высоту.

…Понемногу болтанка стихает. Дождь прекращается. Временами машины выскакивают из облачной рвани. Внизу впереди появляются частые огоньки.

- Усилить наблюдение за воздухом, - командует Преображенский. - Мы над Германией, при встрече с истребителями огонь не открывать. Уходить от них маневрами!

За Штеттином погода снова испортилась. Путь преградила стена облаков. Град беспрерывно колотит по дюралевой обивке. Ярко вспыхивают молнии, причудливыми зигзагами расцвечивают пространство.

- В грозу попали! - с досадой кричит Хохлов. - Если машина развалится, не долетим до Берлина. Может, вернемся?

- Другие не долетят - им простительно, с них не взыщут, - обрывает его полковник Преображенский. - Нам возвращаться негоже.

Неожиданно самолет вылезает из облачности. Тут же стихает болтанка. Над головами опять сияют крупные звезды. На горизонте прямо по курсу виднеется багровое зарево. Приближаясь, оно растет, расчленяется на круги, квадраты, многоугольники.

Берлин! Он сияет бесчисленным множеством фонарей, освещающих кружевное сплетение переулков, дорог и улиц. Его центр озаряется морем огней. Они словно в зеркале отражаются в водоемах, каналах, в сверкающей глади Шпрее. Хорошо просматриваются четкие линии парков. Ближе и ближе столица Третьего рейха.

Под самолетом Преображенского и других прорвавшихся к Берлину летчиков заводы Симменса. Бомболюки открыты. Хохлов уверенно нажимает на кнопку электросбрасывателя, тут же дублирует сброс аварийно. Срываясь с держателей, бомбы стремительно падают на цели.

До Берлина пробилась не вся десятка. Вo время сброса бомб свет в Берлине погас не сразу. Он выключался кварталами. Те экипажи, которые не пробились в Берлин, отбомбились в Штеттине…

Один за другим на посадку идут самолеты. Медленно покидают кабины летчики. Негнущимися ногами осторожно ступают на пыльную траву. С трудом разгибают онемевшие пальцы. На полном ходу по стоянкам проносится лимузин. Неловко поднявшись с земли, Преображенский идет навстречу генералу Жаворонкову.

- Товарищ генерал! Боевое задание выполнено!

На другой день в прессе появилось сообщение гебельсовской пропаганды: «Вчера на Берлин прорвалось до 150 англо-американских бомбардировщиков. Завязался ожесточенный воздушный бой, в котором было сбито 75 прорвавшихся к столице Германии самолетов. Немецкие летчики потерь не имели». Англичане и американцы сразу же заявили, что их авиация с аэродромов на Берлин не вылетала. Совинформбюро сообщило: над Берлином появились советские бомбардировщики в количестве пяти самолетов. Все благополучно вернулись на свой аэродром.

13 августа 1941 года полковнику Е.Н. Преображенскому, В.А. Гречишникову, А.Я. Ефремову, М.Н. Плоткину, П.И. Хохлову, штурману полка указом Президиума Верхового Совета СССР были присвоены звания Героя Советского Союза. Остальной личный состав награжден орденами и медалями. Так завершился первый налет советской авиации на логово фашизма - Берлин. Полеты на Берлин продолжались…

В. КОРЯКОВ.

(По воспоминаниям генерал-лейтенанта Петра Хохлова).

Дневник старшины

В фондах государственного архива Хабаровского края хранится фронтовой дневник старшины Ивана Васильевича Лебедева.

Дневниковые записи старшины сделаны, как говорится, по горячим следам, то есть сразу после боя. Он один из немногих, кто находил в себе силы вести хронику событий солдатской жизни на войне. Две маленькие книжечки зафиксировали детали военных будней. Читая их, отчетливо ощущаешь, какая это тяжелая работа - война, каких она требует нравственных и физических сил.

А войны старшине Лебедеву досталось сполна. Осенью 1941 года Иван Васильевич должен был уволиться в запас, отслужив срочную службу водолазом на Тихоокеанском флоте. Но его жизненным планам пришлось круто измениться.

В конце октября 1941 года Лебедев в составе 73-й морской бригады прибыл под Таллин, где собирались силы для наступления в направлении Ленинграда.

Иван Васильевич начал вести свой дневник зимой 1941 г., но первая записная книжка утонула во время переправы через Неву. Снаряд попал в плот. 1 января 1944 года старшина Лебедев начал вести другой дневник. Его титульный лист гласит: «Этот дневник записывает все важнейшие события дня и ночи». Часто в записях встречается фраза: «была обычная армейская жизнь». В это понятие включались: ежедневная проверка орудия (Лебедев служил командиром 76 мм орудия), занятия, дежурства, хозяйственное обустройство.

Иван Васильевич очень лаконично описывает тяготы военной работы: «10 января 1944 г. ...ремонтировали аккумуляторы, утепляли землянку. День прошел спокойно, немец мало стрелял». Через несколько страниц читаем: «Запись не велась, потому что не было возможности... Трактор подорвался на мине... Пришлось простоять целый день на морозе... По дороге за двое суток удалось покушать один раз».

«31 января... Вечером немцы очень сильно нас обстреливали, но вреда не принесли. Ночь прошла спокойно».

«17 октября 1944 г. ...днем хотели наступать, вернее начать генеральное наступление всего 1-го Белорусского фронта, но погода плохая, наверно, отставят... Здесь много зайцев, даже ловят их руками».

«16 марта 1945 г. ...по всем дорогам, ведущим из Данцига, идут огромные толпы беженцев, большинство из них женщины».

«21 апреля... подошли к Берлину и в 15.00 открыли огонь по пригороду. Немцы ведут редкий огонь».

«27-30 апреля... вели бой в городе. Разрушали дома с засевшими в них немцами, но и нам пришлось тоже погнуться под немецкими пулями».

И, наконец, последние строки дневника:

«8 мая 1945 г. ...проезжая по Берлину, я видел: Берлин весь развален. Особенно центр... а его жители очень худые, все без исключения. По-видимому, продуктов у них не было ни черта… Проехали от Берлина около 50 км по тому месту, откуда наступали, остановились в лесу. Война подходит к концу».

Войну старшина Иван Лебедев закончил инвалидом II группы с шестью боевыми наградами, демобилизовавшись в 1946 году. Поселился в Хабаровске, работал, с женой Ниной Ивановной воспитал двух сыновей. К сожалению, не дожил Иван Васильевич до сегодняшнего дня. Но память о нем, защитнике Родины, до сих пор жива не только для его близких родственников, но и для потомков.

Л. Кривченко,

научный сотрудник госархива Хабаровского края.