Знакомьтесь: рядовой запаса, кавалер ордена Отечественной войны II степени, фронтовик, участница партизанского движения на Смоленщине Анастасия Ивановна СЕЛИНА.

Сейчас ей 81 год. А близкие зовут её, несмотря на возраст, Ася.

…Война снится Анастасии Ивановне почти каждую ночь. И все время она убегает от немцев по лесу, выбежит на опушку - там тоже немцы… и просыпается. Вот такие сны её преследуют.

А убегать тогда, в 41-м, пришлось много. Когда фашисты выгнали всех жителей из родной деревни Березня, 18-летняя Настя с подругой Маней оставили родных и решили уйти к партизанам. Догонять отряд пришлось уже за линией фронта. Девчонок подобрали бойцы, посадили в грузовик и отвезли в лес. Прямо у дороги состоялся допрос. Кто такие, откуда и куда идут, как перешли линию фронта. Допрашивала женщина в форме майора: «Смотрите у меня, вон овраг рядом, в два счета расстреляем».

- Своих-то? - спрашиваю Анастасию Ивановну.

- А как же? Тогда ведь не все хотели идти на фронт, даже пальцы себе обрубали.

После допроса подруг определили в воинскую часть. Девчонки стирали бинты, перевязывали раненых. Из простыни удалось сшить себе две майки и одни трусы. Носили их по очереди. С передовой таскали огромных мужиков, обливаясь потом и слезами, волокли их на свою сторону. Скольким спасли жизнь? Да разве кто считал?

Однажды попали в окружение, но прорывались к партизанам. И первое задание здесь - таскать с поля боя тела и хоронить. Саперной лопаткой отдирали ото льда мертвых. Изуродованные останки складывали в сани и везли к воронкам. Закапывать уже не было сил.

- Вы простите нас, люди добрые, у кого родные погибли под Смоленском, что не смогли мы нормально похоронить ваших сыновей, мужей, братьев, - плачет Анастасия Ивановна.

Даже в современных фильмах ужасов нет того, что пришлось увидеть и узнать этим двум девочкам, почти детям: «Ой, мамочка, как страшно». Кругом только трупы с вывороченными наружу кишками, головы, части тел, перемешанные с землей.

Ночами ходили в разведку. Там, в районе Глинки, уточняли движение вражеских поездов. Однажды по дороге Настя встретила своего крестного.

- Кричит нам: «Эй, куда это собрались, березинские партизанки?! Висеть будете!». Наших девчонок поймали, изнасиловали, потом повесили. Одну - на фонарном столбе. Вторую - на светофоре, так она фашистам не далась, сама в петлю прыгнула и крикнула: «Не хочу, чтобы немцы меня руками трогали!».

- Крестный оказался предателем?

- Я матом его обложила. Пока он в штаб пошел, я - в ров. И ушла! Дочка нашего врача тоже путалась с немцами, директор школы был бургомистром. Когда немцы ушли, военный трибунал 21 человека засудил и только двум дали по 15 и 20 лет. Остальных повесили.

- Анастасия Ивановна, как вы думаете, почему люди предавали своих, боялись?

- Нет. Они не верили уже, что наши придут. Думали, что заживут хорошо с немцами.

Настя верила в победу, отправляясь по ночам в партизанский дозор. И большая любовь была у нее в отряде - милый друг Митя, заядлый партизан!

Оказывается, можно быть просто партизаном, а можно и «заядлым». Но не каждому это дано. Митя с самого начала войны собирал по лесу оружие, снимал с убитых одежду и зарывал в лесу. Потом почти всех партизан одел и снабдил оружием.

- Не мог он пройти мимо немцев спокойно. Обязательно кого-нибудь убьет, что-нибудь придумает, засаду на дереве устроит. Такой отчаянный был! Когда нас схватили и в школе держали вместе с остальными сельчанами, у меня одежду отобрали, так Митя записку мне прислал: «Смотри, Аська, немец за каждую твою тряпку поплатится». Но убили Митю. Матери две недели не разрешали хоронить его. Так и лежал во дворе дома…

- Много партизан полегло?

- Почти все. Когда пришел приказ всем женщинам-добровольцам из отряда самостоятельно прорываться, партизаны соединились с Ковпаком. В жестоких боях погибли все наши ребята. Остались двое: Георгий Николаевич Белых (жил после войны в Новосибирске) и автор вот этой книги о тех событиях, организатор партизанского движения на Смоленщине Тимофей Николаевич Засыпка. Все. Больше никого.

После оккупации как-то раз над нашей деревней два самолета дрались. Один загорелся и упал. Я на работу утром пошла, смотрю, а в сенях что-то в мешке лежит. Спрашиваю: что там? Оказалось - все, что осталось от нашего парашютиста. Хотели так и захоронить. Так я раскрыла мешок, все вытащила, сложила его по частям. Портяночки, смотрю, белые у него, байковые. В гимнастерке нашла два письма - от мамы его и девушки. Завернула все бережно и отправила на родину. Хоть есть теперь у матери могила сына. А так похоронили бы безымянным…

Мне уже в 1977 году в Комсомольске, в исполкоме, выдали удостоверение партизана. Знаете, швырнули так, как собаке кость: «Вот ваше удостоверение, забирайте!». Ничего я не сказала в ответ. Заплакала и пошла.

- Это у нас любят.

- Вы знаете, несмотря на издевательства над нами, ветеранами, - вот теперь и льгот хотят лишить - все равно я хожу по школам, если дети приглашают, рассказываю им о войне. Очень много стихов пишу. Спросят меня о чем-то, а у меня уже и стих готов! Поэтессой стала (смеется).

Уйдя из партизанского отряда, Анастасия скиталась по деревням, скрываясь и от своих, и от чужих. Немцы искали храбрую партизанку повсюду: в подвалах, на чердаках, в огородах. В одном доме во время обысков хозяйка клала Асю на кровать, сверху - перину, и садилась с ребенком играть. У другой соседки всей семьей вырыли яму в подполе, у третьей - на чердаке в тряпье зарывались. Когда семью фашисты выгнали из дома, угрожая всем, Настя не выдержала и вышла из укрытия: «Мама, за себя я отвечу сама». Девушку забрали в лагерь, где заставили рыть окопы. Оттуда, впрочем, наша заядлая партизанка (кто с этим теперь поспорит?) сбежала и до прихода наших частей пряталась с подругой в лесу.

- Ночевали в пещере, а когда наших увидели, речь и ноги отнялись. Сидим на бугре и, как дуры, ничего сказать не можем, воем.

И после войны судьба особо не баловала Анастасию Ивановну. Работала в Березне паспортисткой. В милиции познакомилась со своим будущим мужем Яшей, намного старше себя. Надо было устраиваться как-то: сестра умерла от туберкулеза, с Настей остались несовершеннолетние племянники.

Вскоре мужа перевели в Прибалтику, где тоже сладко не жилось.

- Что вы! В туалет без пистолета не выйдешь. За картошкой едем с мужем, у меня - ружье, у него - револьвер. Одни банды кругом! Там сынок родился, но умер. Потом родилась дочь Люба. Теперь у меня три дочери, пять внуков и пять правнуков.

7 января 1951 года приехали на Дальний Восток. Сначала жили в Хурмулях, а уж после в Комсомольск переехали. До пенсии я работала в управлении механизации. Теперь вот болею. Глаза, ноги болят, ранение дает себя знать...

Но столько жизнелюбия в ней! Вот с кого пример брать надо. Вчера только у нее «скорая» была, а сегодня она много часов подряд способна вспоминать своих ребят и оплакивать их снова и снова.

- Был у нас клуб «Боевые подруги-97». Теперь почти никого не осталось. Спрашивала у них: кто из вас с однополчанами-то встречался? Никто. Последний раз ездила я с дочкой в 1978 году на Смоленщину. Купила венок здесь, в Комсомольске. Меня пилоты в Быково спрашивают: зачем с Дальнего Востока тащить такую тяжесть? А я им отвечаю: хочу испытать трудности, ведь к ребятам своим лечу. Положу на их могилу этот венок со своими слезами. Так мне там, не поверите, отдельный самолет дали. У-2. Я командиру говорю, если что - венок у меня уже с собой. Он смеется: «Ну, вы даете!» Прилетели на Смоленщину, до места еще 12 километров добирались - водитель «Беларуси» посадил нас в прицепе в ящик из-под навоза. Так и добралась я до Мити. На могилу ему венок положила, поклонилась остальным. Два литра водки и закуску поставила у дороги, и все, кто мимо проходил, поминали моих ребят…

Помяните и вы.

А. ЛАНСКАЯ.