Мой биробиджанский друг юности Леня Школьник, увлеченный поэзией, перезнакомил меня едва ли не со всеми местными литераторами. Это были и Любовь Шамовна Вассерман, и Борис Израйлевич Миллер, Исаак Бронфман, Хаим Бейдер, Роман Шойхет, Григорий Рабинков… Конечно, знакомства эти были разными: одни по воле обстоятельств заканчивались одной-двумя встречами, иные растянулись на долгие годы. Я терпеливо слушал их в каждый свой приезд в ставший мне близким город. Школьник был для меня своеобразным живым «путеводителем» в творчестве биробиджанцев. Со временем друг мой увлекся не таким уж и далеким, но интересным прошлым литературного Биробиджана. Живых его свидетелей оставалось все меньше, и Школьник спешил выслушать их, записать. Этими своими материалами он охотно делился со мной.

Имя Эммануила Казакевича, естественно, не единожды всплывало в рассказах, а точнее, - пересказах тех, кто его знал. Желание узнать побольше, видимо, заставило Леонида заняться его биробиджанским периодом жизни всерьез, и он начал собирать все, что удалось узнать о Казакевиче. Оказавшись однажды в Москве, он отыскал адрес вдовы писателя Галины Осиповны, напросился к ней в гости и стал часто бывать у нее. Потом началась их переписка. Сумел ли он увезти с собой и эти письма, и все собранное в свою израильскую эмиграцию? Об Эммануиле Казакевиче он собрал многое. Некоторые письма Галины Осиповны Школьник давал читать и мне.

* * *

Однажды Школьник назвал мне имя и дал адрес человека, который в юности был дружен с Казакевичем, одно время оба жили в Биробиджане. Это был ушедший на пенсию редактор газеты «Биробиджанер штерн», писатель Борис Миллер. Я был с ним знаком, но после его ухода из газеты встречались очень редко. И тут приближалась некая круглая дата в жизни Бориса Израйлевича, и я поехал в Биробиджан. Без труда нашел типичную пятиэтажку на улице Торговой, поднялся на третий, кажется, этаж, нажал на кнопку звонка. Я сказал Миллеру, зачем пришел, поставил на стол диктофон рядом с дымящимся чаем. Миллер говорил много, но с перерывами, предлагая чай с домашним печеньем. Незаметно разговор переместился с него самого на Эммануила Казакевича. В беседе нашей все чаще возникал знаменитый автор повести «Звезда», других книг, рассказов. Упомянут был и фильм, снятый по «Звезде».

С Казакевичем они познакомились в Харькове, в начале тридцатых, куда был переведен из Киева отец Эмки - Генрих Львович, известный еврейский публицист и редактор. Миллер приехал сюда из небольшого местечка, чтобы учиться, получить профессию. В Харькове, тогдашней столице Украины, в огромном здании хоральной синагоги размещался еврейский рабочий клуб. В этом клубе часто проводились литературные вечера. На одной из встреч они и познакомились. Казакевич тогда увлекался поэзией (стихи он писал на идиш), а Миллер сочинял небольшие новеллы из рабочей жизни тоже на идиш. Бывали в клубе и другие начинающие литераторы, например Диамант. Некоторые из них позже окажутся в Биробиджане.

- Конечно, в нашей группе начинающих, - вспоминал Борис Израйлевич, - верховодил Эмка. Мы часто ходили к нему в дом, где познакомились с отцом Казакевича, известным журналистом, литературным критиком Генрихом Львовичем. Однажды Эмка предложил назвать нашу небольшую литгруппу «Птичьим молоком». Почему, удивились многие, именно «птичье молоко»? Эмка ответил примерно так: когда говорят, что у кого-то все есть в достатке, не хватает лишь птичьего молока, так вот мы, молодые, и создадим его в литературе. Станем, мол, этим самым «птичьим молоком».

Тогда уже пошли слухи среди харьковских евреев о станции Тихонькой, о начавшемся Биробиджанстрое, о новой земле, выделенной для евреев, и Эмка стал агитировать нас ехать туда немедленно, чтобы налаживать новую жизнь. У меня же были другие планы - сначала закончить институт, стать учителем, а потом уж решить, что делать. Эмка все же уехал, и мы начали с ним переписываться, в письмах он сообщал, что окунулся в настоящую работу…

Миллер вскоре перевелся на учебу в московский пединститут. Закончив его, в 1936 году он приехал на Дальний Восток, в Биробиджан. Здесь они снова встретились. Эмка к тому времени уже поработал и председателем колхоза в Валдгейме, и культорганизатором. Стал создателем и директором первого государственного еврейского театра, затем перешел работать в редакцию газеты под начало к отцу, Генриху Львовичу, редактировавшему «Биробиджанер штерн».

В 1936 году умер отец Эммануила, а вскоре и мать. Это был тяжелый удар для впечатлительного юноши.

Те из биробиджанских писателей, кто сидел в гулаговских лагерях (Миллер, Вассерман), кто из них сумел вернуться, не единожды намекали, что Эммануил Казакевич вынужден был тайно, на товарном поезде, бежать из Биробиджана - над ним тоже зависла гулаговская петля.

Это был 1938 год, когда любого могли арестовать, объявить врагом народа и упрятать в один из многочисленных лагерей. Может быть, чувствуя неминуемый арест, Казакевич и оставил Биробиджан.

Худой, близорукий, в бессменных круглых очках, Эмка появился в Москве. Жил тихо, особо не высовываясь, занимался литературным творчеством, переводами. Писал стихи, песни, поэмы на идиш, на него же переводил Пушкина, Лермонтова, Маяковского.

Когда грянула война, к тому времени Казакевич был членом Союза писателей, он был снят с военного учета из-за большой близорукости. Но уже в июле 1941 года он пошел на фронт добровольно, проделав путь от рядового бойца московского ополчения до помощника (по другим сведениям - заместителя) начальника разведки одной из армий, штурмовавших Берлин. На войне он и стал знаменитым разведчиком, закончил ее и вернулся в Москву. На груди офицера уместилось восемь боевых орденов и медалей. А в 1947 году Казакевич напечатал в одном журнале свою первую повесть на русском языке. Это была «Звезда», которой суждено было стать знаменитой на весь мир. Повесть выдержала свыше 50 изданий на разных языках мира, в 1948 году ей была присуждена Государственная премия. Дважды, в 1950 и в 2002 годах, по ней был снят одноименный фильм. Кинематографистов повесть привлекала своим психологическим, лирико-драматическим повествованием, выстроенным на крепком сюжете. Герои повести мужественны, светлы, романтичны.

Когда-то давно прочитал эту небольшую книжечку в мягком переплете, взятую в школьной библиотеке, затертую и зачитанную до меня многими. Через несколько лет появился и фильм с лейтенантом Травкиным и его командой разведчиков. На него мы ходили не один раз.

Казакевич был на войне не писателем, не журналистом, выезжавшим на поля брани по командировочному удостоверению. Четыре года он воевал, «проходил» обыкновенную школу войны, которая была для него каждодневной работой - с кровью, смертями. Но когда война кончится, Казакевич, как и другие «неписавшие» на фронте писатели, войдет в литературу со своим видением войны, со своим ее пониманием, опубликовав первые произведения. Его маленькая повесть «Звезда» о группе разведчиков, выполнявших задание в тылу врага, сразу же стала, как сегодня бы сказали, бестселлером. Константин Симонов счел выход «Звезды» как «большое событие - с этой повестью в нее (литературу. - А.Г.) вошел новый крупный писатель Эммануил Казакевич. На войне он был строевым командиром, командовал дивизионной разведкой, дошел до Берлина… «Звезда» была и осталась одной из лучших книг о великой грозной войне», - напишет Симонов.

Но Симонов не принял полностью экранизацию повести: «И еще хочется, чтобы в кино еще раз поставили «Звезду», которая когда-то, в годы культа личности, была испорчена в фильме фальшивым концом». Это написано в 1962 году. В 2002 пророческое желание Симонова было исполнено - появилась новая, другая картина «Звезда».

Не знаю, читал ли «завещание» Симонова нынешний руководитель «Мосфильма» Карен Шахназаров. Но именно он стал инициатором повторной экранизации сегодня уже подзабытых и Казакевича, и его «Звезды». Угадал Шахназаров и с режиссером - 35-летним Николаем Лебедевым, мало тогда известным, с двумя снятыми фильмами в творческом багаже. Думается, он все же хорошо понимал, чем была памятна многим и первая экранизация повести Казакевича, осуществленная в 1949 году режиссером Александром Ивановым. Правда, та «Звезда» четыре года ждала выхода на экраны - соответствующие инстанции сочли, что фильм искажает образ родной армии, что в нем слишком много той правды, о которой тогда надо было молчать.

- Меня очень увлекла повесть Эммануила Казакевича, - говорил после премьеры новой «Звезды» Лебедев. - Она нестандартно сделана, продумана, прочувствована. Это не «окопная правда», а некая романтическая история о войне и о состоянии человеческих душ… В этой повести нет болтовни. При переносе ее на экран не нужно слов, все можно передать изображением и звуком… Когда я снимал повесть, я подумал о том, что здесь нужны новые лица, новые актеры. По одной простой причине: персонажи «Звезды» - люди очень молодые. Мне не хотелось, чтобы их играли обремененные славой звезды экрана. В предыдущей экранизации «Звезды» 1949 года режиссера Александра Иванова снимались Меркурьев, Крючков. Это были уже крепкие, матерые мужики. А мне было важно, чтобы получилась история о мальчишках на войне…

Режиссер выбрал молодых, неизвестных актеров и снял свою пронзительно-печальную «Звезду»…

* * *

…Закончив школу и машиностроительный техникум в Харькове в 1930 году, 17-летний Эмка Казакевич приехал в Биробиджан. Он прожил здесь восемь лет, бурных, стремительных и нелегких своей неустроенностью, необжитостью дикой болотной земли. Здесь он сменил много профессий: был культинструктором, начальником строительства Дворца культуры, председателем колхоза, директором драматического театра, журналистом. Как вспоминают те, кто его знал, Эмка был очень требовательным к себе человеком, хотя не обладал особыми физическими данными: худой «очкарик», типичный интеллигент… На войну он уйдет в 29 лет, вернется с нее в 34, а умрет осенью 1962 года в возрасте 49 лет от тяжелейшей болезни - запущенного рака.

Как же он сумел стать на войне разведчиком, пройдя такую жестокую и нелегкую «карьеру» от рядового до армейского звена?

После войны у Казакевича оказалось немало друзей-литераторов, которые искренне откликнулись на его смерть, а позже записали свои воспоминания. В них я искал те самые крупицы, которые бы высветили, обозначили характер этого человека, ставшего лихим военным разведчиком.

Вот впечатления человека (Ф. Глебов), который встретил Казакевича на западном фронте в октябре 1941 года: «В строю рядом со мной дрожал от холода высокий, худой, сутуловатый человек, в короткой шинели и в обмотках. Близоруко щурясь сквозь толстые стекла очков и как-то очень интеллигентно улыбаясь, он спросил меня: «Вы с Кавказа?» Стуча зубами и стараясь также интеллигентно улыбаться, я ответил: «Нет, я москвич, у меня только усы грузинские».

Несколько дней спустя, когда их полк погрузили в товарный состав, шедший на запад, они устроились рядом. «Так, значит, у тебя только усы грузинские, - сказал Глебову Казакевич, - а ведь я тебя тогда принял за кавказского горца… У меня очень длинное имя, зови меня коротко - Эм. Есть такая автомашина ЭМ-1. Я Эм один в том смысле, что второго такого нет».

Тогда он был еще ополченцем. Свой первый бой их полк проиграл: он был обойден с флангов, взят в клещи, отступал, неся большие потери. Сохранились воспоминания ополченца Н.М. Кулагина, бойца-курсанта особой отдельной 179-й учебно-боевой бригады, позже - доцента Московского технологического института.

«… Мы обменялись домашними адресами с тем, чтобы сообщить родным о гибели товарищей. В этот раз я узнал, что Эммануил Казакевич живет совсем неподалеку от меня в Сокольниках, в районе Майских прудов. Это еще больше нас сроднило перед боем.

Тогда он мне сказал:

- Коля, я буду сражаться во весь рост!

И в этом я убедился, когда завязался наш бой с противником. Это было 6 октября.

Во второй половине дня началась артиллерийская подготовка… Команда скоро последовала, и мы открыли огонь по противнику. В кустарнике на небольшом косогоре со станковым пулеметом «максим» действовал Казакевич, нещадно выпуская очередь за очередью».

Тот бой закончился к ночи - немцы в темноте воевать не любили. На следующее утро начался последний бой учебно-боевой бригады № 179. «Я снова видел Казакевича, ведущим бой как пулеметчик. В последние часы, когда закончился запас лент, я видел Казакевича бешено метавшегося на линии боя с автоматической винтовкой и гранатами: он продолжал бороться до конца. Он был сильно взволнован, устал, но не складывал своего оружия, он не чувствовал победы над собой, хотя состав полка все таял и таял. Он практически показывал, что «и один в поле воин». Нашу бригаду разбили почти до основания».

Все это происходило на подступах к Москве. В тех первых боях по ночам Казакевич впервые и начал ходить в разведку. В бою под Мишином Казакевич был контужен, затем направлен на краткосрочные курсы командиров пулеметных взводов. А в январе в звании младшего лейтенанта оказался в 80-й отдельной стрелковой бригаде под Калугой.

Разведчиком он стал в сентябре 1943 года, когда командир 76-й стрелковой дивизии генерал З. Выдриган взял его к себе, вскоре назначил командиром разведроты, а со временем и начальником разведки дивизии. Дебют же разведчика Казакевича состоялся так. Сохранились свидетельства его фронтового товарища и сослуживца В. Назарова. Вот что он рассказывал после войны:

«Шла подготовка к захвату «языка». Казакевич с командиром разведроты внимательно рассматривал траншеи противника. Им приглянулся клинообразный выступ. К нему наиболее короткий и удобный подход. Наблюдения показали, что днем гитлеровцев в нем немного, а ночью еще меньше. Но все это нужно было подтвердить с более близкого расстояния.

Ночью Казакевич с разведчиками поползли в нейтральную зону, к бугорку с пеньком и кустиками, который они облюбовали днем. Узкая полоска на нашем минном поле для них была заранее разминирована. Они поползли… Бугорок с пеньком оказались пригодными для наблюдения. Они вырыли две ямы, в которых, скрючившись, могли укрыться.

- Все шло хорошо, - рассказал Казакевич. - Но пенек чуть не подвел. Он оказался трухлявым, и половина его отвалилась. Пришлось связывать.

Наблюдение подтвердило, что «клинышек» - наиболее удобное место для взятия «языка»… Ночью немцы спят, оставляя в траншее несколько человек.

Вернувшись из разведки, Казакевич тщательно подготовил поисковую группу, ночь была тревожной. Ранним утром я услышал в телефонной трубке голос Казакевича. Он говорил, от волнения слегка заикаясь. Я понял, что «язык» взят. В штабе полка Казакевич уже допросил пленного, тот имел звание ефрейтора, он сообщил, что в направлении Ковеля переброшена дивизия СС «Викинг» и скоро начнется наступление. Его данные вскоре подтвердились».

В тех боях Казакевич был ранен пулей в бедро. В июне 1944 года при освобождении польского города Владава Казакевича зацепил немецкий осколок.

Еще один сослуживец Казакевича Ф. Волоцкий отмечал, что «…Эммануил Генрихович был человеком незаурядной храбрости - и личной, так сказать, солдатской, и командирской. Неспроста штаб армии назначил его начальником разведки дивизии. Он был прирожденным разведчиком, всегда каким-то чутьем чувствовал пульс боевой готовности противника… Группы организовывались им по 3-5 человек, тщательно инструктировался их маршрут, по связи, по тактике действий, сопровождались им до передовой. И в большинстве случаев к утру они возвращались с «языком». Эммануил Генрихович встречал их первым».

Но бывали и неудачи, причем в самые критические дни. Однажды перед наступлением Казакевичу было приказано любыми средствами добыть «языка». Он дважды забрасывал группы для выполнения задания, но разведчики не вернулись… Тогда Эммануил Генрихович решил повести очередную группу сам… В два часа ночи разведчики во главе с Казакевичем вернулись без потерь, невредимые и с трофеем. Они доставили в мешке «языка», который оказался богатым купцом из Берлина, привезшим на фронт своему воинству новогодние подарки. «Язык» оказался особо ценным, его забрали в штаб армии, оттуда переправили в штаб фронта, а затем доставили в Москву. Казакевич получил свою первую боевую награду за этот эпизод из своей жизни разведчика.

На счету разведчика было немало подобных эпизодов. Однажды в боях под Смоленском лейтенант Казакевич лично убил трех фашистов, захватил немецкий обоз и сдал в полк 12 подвод, нагруженных консервами, галетами, нательным бельем.

И в самом деле, фронтовая биография Казакевича необычна - он прошел путь от бойца народного ополчения до помощника начальника разведотдела армии. Это при том, что по состоянию своего здоровья он вообще был признан непригодным к военной службе. Подавляющую часть своего ратного пути он прошел в полковой и дивизионной разведке, где средняя продолжительность жизни солдат и офицеров была одной из самых коротких на войне. Он выжил, дважды раненый и хранимый богом будущий автор «Звезды» и других произведений.

Конечно, он не мог не написать о разведчиках, с которыми прошел почти всю войну, которую Казакевич хорошо знал по обе стороны передовой, знал, как снаряжается поиск, какого «языка» надо брать, а каким лучше пренебречь. В повести осведомленность автора в этих делах не вызывает сомнений. Вот бойцы Травкина собираются в поиск, надевают маскхалаты, и он видит укрытое от других глаз отрешение разведчика от житейской суеты. «Разведчик уже не принадлежит самому себе, ни своим начальникам, ни своим воспоминаниям. Он подвязывает к поясу гранаты и нож, кладет за пазуху пистолет. Так он отказывается от всех человеческих установлений, ставит себя вне закона, полагаясь отныне только на себя. Он отдает старшине все свои документы, письма, фотографии, ордена и медали, парторгу - свой партийный или комсомольский билет. Так он отказывается от своего прошлого и будущего.

Он не имеет имени, как лесная птица… Он срастается с полями, лесами, оврагами, становится духом этих пространств - духом опасным, подстерегающим и в глубине своего мозга вынашивающим одну мысль: свою задачу.

Так начинается древняя игра, в которой действующих лиц только двое: человек и смерть».

* * *

…После войны Казакевич задержался в Германии, он был некоторое время военным комендантом одного из немецких городов (кажется, Галле). Домой демобилизованный офицер прикатил в середине 1946 года на трофейном «оппель-кадете». Дома не было ни кола, ни двора - чем заняться, с чего начать? Продолжать переводить или писать свое, пережитое, увиденное на войне? Он сидел, накинув шинель, небритый, в нетопленой комнатке барака (денег на дрова не было) и потихоньку начал писать «Звезду». Повесть ему не нравилась, он нервничал, но друзья убедили показать ее в журнал. Он отдал рукопись в «Знамя». Тогдашний редактор «Знамени» Всеволод Вишневский прочел повесть в один присест. И сразу же ответил Казакевичу: «Сегодня ночью прочел вашу повесть «Звезда»… Поздравляю вас. Это настоящая вещь: точная, умная, насквозь военно-грамотная, полная размышлений и души… От имени «Знамени» благодарю за повесть. Мы дадим ее в №1 за 1947 год. Вы должны писать».

Он и писал. После были «Весна на Одере», «Дом на площади», «Синяя тетрадь», «Двое в степи»… Болезнь оборвала жизнь этого замечательного писателя и отважного военного разведчика…

…Когда-то давно молодой Эммануил Казакевич месил сапогами весеннюю грязь на только размеченных улицах молодого Биробиджана, глотал их летнюю горячую пыль, стремительно врывался на новостройки, в кабинеты редакторов, встречал здесь своих друзей, читал им стихи на берегу тихой Биры. С того времени, пожалуй, одна река и осталась молчаливой свидетельницей, которая помнит и стремительного Эмку, и многих других биробиджанцев, которых уже нет с нами.

Любили посидеть на берегу реки и мы с Леней Школьником. Иногда к нам присоединялся старик Бронфман, единственный из биробиджанских поэтов, кто хорошо знал то время. Он много курил дешевые сигареты и скупо рассказывал нам о былых друзьях-литераторах. Всплывали имена: Виктор Финк, Давид Хайт, Наум Фридман, Бузи Миллер, Любовь Вассерман, Эмка Казакевич. Из всех них, пожалуй, Эммануил Казакевич первым сделал здесь первые шаги в литературу - в Биробиджане вышла его первая поэтическая книга «Биробиджанстрой», на сцене созданного им театра шла его комедия «Молоко и мед». В день, когда Биробиджанский район был преобразован в Еврейскую автономную область, он написал стихотворение «7 мая 1934 года».

Молчит сегодня неторопливая Бира, унося вдаль былое, имена людей, их дела, их память. Как всегда искрится под солнцем ее ледяной панцирь. И ничего, никому уже не расскажет эта река времени.

Александр ЧЕРНЯВСКИЙ.