40 лет назад в «Новом мире» была опубликована повесть А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

...Журнальную книжку с «Одним днем...» в университетское общежитие принес однокурсник. Выкопал где-то в кладовке у своего деда, дальневосточного писателя. В середине семидесятых годов имя Солженицына было под запретом, из библиотек журналы с его редкими рассказами куда-то вдруг исчезли, дома их задвигали на книжные полки во второй ряд, а то и прятали от греха подальше. Хотя «Новый мир» с «Одним днем...» - это все же первый из всех литературных журналов Союза, а не машинописные распечатки «Архипелага ГУЛАГ», за хранение которых можно было действительно загреметь по полной программе.

Понятно, что секрет появления «Ивана Денисовича» в общаге, где обитали журналисты и филологи, да люди не от мира сего - восточники, долго сохранить не удалось. Гулял журнал по комнатам - давали друг другу всего на пару часов, страницы истончались до шелка, прямо на глазах повесть растаскивалась на цитаты: стоило только кому произнести фразу - все понимающе переглядывались.

Уже позже, на пятом курсе, нам рассказали, что там, где надо, о «хождении» Ивана Денисовича Шухова по коридорам общежития знали, но опять же не посчитали за великий грех эти наши ночные бдения над неугодными власти журнальными страницами. Потом мы узнали даже, кто настучал куратору университета в КГБ (интересно, есть ли такие сейчас?) о том, что вместо правильного «Цемента» и деревенской прозы мы читаем нечто недозволенное...

Только много позже стало известно, каким долгим и непростым был путь на страницы «Нового мира» этой лагерной повести о зэка под номером Щ-854. Редактор журнала Александр Твардовский, поэт, которому было многое позволено (регулярные запои, например), член ЦК, депутат и т.д. и т.п., человек по тем временам всесильный, одиннадцать месяцев осторожно знакомил с рукописью лагерной хроники нужных людей, пока она не попала в руки Никиты Хрущева. Чего, казалось бы, опасаться? Зачем искать высшего партийного благословения после съездов КПСС, где сталинизм был изобличен? Уже хлынула потоком правда о сталинизме, и тысячами возвращались люди из заключения, уже гуляли по рукам лагерные стихи В. Шаламова (Солженицын вспоминал: «Я прочел их летом 1956 и задрожал: вот он, брат...»). Твардовский был мудр, не напрасно выбрал такой долгий путь для рукописи, зная, что если опубликовать ее без верховного позволения, то обязательно найдутся доброхоты, которые донесут, и весь тираж журнала могут пустить под нож.

Рукопись дошла до Хрущева. На даче в Пицунде, в 1961 году, хрущевский помощник по культуре В.С. Лебедев читал ее вслух Никите Сергеевичу и Микояну. И знаете, что больше всего понравилось в повести Хрущеву? Сцены труда - «как Иван Денисович раствор бережет». Об этом потом сам Хрущев на совещании в Кремле говорил. (Пригрезилось, если бы зэка Иван Денисович Шухов в лагере не стены ТЭЦ клал, а, допустим, кукурузу растил, то эта повесть уже тогда была бы - чем черт не шутит - включена в школьные программы, и никогда бы не удалось ее похоронить на последующие десятилетия в спецхранах.)

Затем на президиуме ЦК партии (!) решали: печатать повесть Солженицына или нет. В известинской типографии всего за ночь набрали, распечатали, переплели 23 экземпляра повести - каждому из членов президиума. Никита Хрущев хотел узнать мнение остальных 22 верховных жрецов партии. Они отмалчивались. Хрущев настаивал: «Чего молчите?». И только один осмелился спросить: «А на чью мельницу это будет воду лить?».

Но и против никто из этих 22 не высказался.

Именно эти молчальники через некоторое время сделают все, чтобы осудить хрущевский «волюнтаризм в вопросах советской литературы». Они сделают все, чтобы люди стали забывать о лагерях, о Солженицыне, о «Матренином дворе», «Круге первом», «Раковом корпусе», о самом Хрущеве... Но не получилось. Денисыч жил со своими «смефуечками», появляясь на свет из писательских чуланов, гулял по общагам, упрямо тиражировался самиздатом. И это все, конечно же, лило воду. На мельницу правды.

...Когда политологи в наше время спорят о признаках тоталитаризма, заводя друг друга в теоретические дебри, то мне видится все проще. Вот один из признаков строя, который абсолютно подавляет личность: если верховная власть (ее ли это дело вообще?) решает, печатать или не печатать в журнале повесть. Еще признак: если народ судит о переменах в политике не по партийным и государственным решениям (власти он уже не верит и не поверит никогда), а по рассказу, стихотворению, которые вдруг вырвались из самиздатовского подполья. По крайней мере, наша интеллигенция по-прежнему больше доверяет литературному слову, а не властным декретам.

Недавно прошелся по магазинам: чего только не предлагают нам книжные развалы. Вот только Солженицына не нашел. А хотелось купить «Один день...», чтобы подарить одному известному хабаровскому доктору наук, который недавно издал труд в защиту сталинизма. В нем он на полном серьезе утверждал, что «таких варварских, убийственных условий в местах лишения свободы, как сегодня, при Сталине не было». Наверное, ему надо прочитать именно эту повесть. Хотя не исключено, что он, как и Хрущев, увидит в ней одно - «как Иван Денисович раствор бережет»... Интересно, как же по-особому должен быть устроен ум, чтобы ТАК прочитать Солженицына?..

Кстати, мне не пришлось долго мучиться над концовкой этой заметки. Жизнь подкинула факты. На днях из Кремля потребовали запись сатирической программы одного, теперь уже осторожного телеканала, а потом на ковер был вызван и хозяин этого телеканала: не понравилась в кремлевских кабинетах журналистская оценка событий на Дубровке. Автора передачи готовы уволить с работы. Тут еще сотрудники ФСБ взялись обыскивать редакции газет (в Москве, Перми, Петрозаводске), изымать компьютеры, как будто кто им отмашку дал. А это вам уже не «смефуечки», как бы выразились герои повести Солженицына.

Перелистал календарь, чтобы убедиться, что все же не в 60-х годах прошлого века живу. Но легче от этого не стало.

Сергей ЛЕБЕДЕВ.